Вепрь

Иванников Николай Павлович

Мама замахнулась ещё раз, но опустить руку не успела. Папа схватил её за запястье.

— Прекрати немедленно! — гаркнул он. — Нечего на ребёнке свою злость вымещать… Серёжка, иди в свою комнату, успокойся.

Сын, всхлипывая, вышел из кухни. Мама рванулась было за ним, но папа руки её не выпустил, и она остановилась как вкопанная.

— Задержись, — сказал папа. — Мне надо с тобой поговорить…

В комнате Сережка сел возле кровати на колени и, уронив голову на одеяло, продолжал тихо плакать. «За что она со

мной так? — думал он, всхлипывая. — За что? Ведь я ничего не сделал. Я даже не сказал ничего плохого, а она… шарфом по лицу».

О чём родители говорили на кухне, он не знал, слышно было только, что разговор идёт на повышенных тонах и говорит в основном папа. Потом голоса перенеслись в прихожую, сделались еще громче. Потом неожиданно наступила тишина. Всего на секунду. Вслед за этим мама отчетливо выкрикнула:

— Ну и чёрт с тобой! Плевать я на вас хотела!

Оглушительно хлопнула дверь. Удаляясь, зацокали по лестнице каблуки сапог.

Папа вошёл в комнату, сел на пол рядом с Серёжкой и потрепал его по волосам.

— Ты уже не плачешь?

— Мама ушла совсем?

— Нет, — ответил папа. — Она вернётся.

* * *

За окном слышалось гудение автомобильных сигналов и ворчание моторов. В загадочной последовательности мигали огни фар и стоп-сигналов, шурша и сыпя искрами, проносились по площади Ленина полупустые троллейбусы. Гостиница «Сибирь» уже начинала забывать про дневную тишину и приступала к своей вечерней жизни с гомоном и шумом — её самый большой в городе ресторан стремительно наполнялся, люди много пили, ели и смеялись, однако в номере люкс на третьем этаже царила тишина, только ложечка тихо звенела по стенкам чашечки, размешивая в крепком кофе сахар.

Наконец Светлана устала от молчания.

— Мне жалко их, — сказала она, сделав крошечный глоток. — Поначалу убить была готова, а теперь вот стало жалко. Причём не столько Серёжку, сколько его самого. А вообще-то я сама сглупила, не надо было мне срываться, кричать, шарфом махать этим дурацким. Можно было соврать что-нибудь, дескать, так, мол, и так — он бы поверил. Он всему верит. Мало ли где я могла быть, правда? По магазинам ходила, а потом подругу встретила — тысячу лет не виделись, зашли к ней, поболтали. Не заметила, как время пролетело… А впрочем… Я и не хотела врать. Я и Серёжку-то ударила, чтобы Алексей разозлился, вытряс из меня наконец всю правду…

— А он, значит, не вытряс, — сжав в карманах кулаки, заметил Аркадий. — Значит, он не мужчина. Я бы вытряс. А вот сына ты зря ударила, детей вообще бить нельзя.

— Да я и не била его! — вскинулась Светлана. — Подумаешь — пару раз шарфиком шлёпнула!

— Шарфиком? — задумчиво переспросил Аркадий. — Он колючий, мокрый, тяжелый от воды… И в лицо… Нет, и шарфиком тоже нельзя. Нехорошо это. Серега у тебя хороший парень.

Она махнула рукой:

— Ты же его совсем

не знаешь, как ты можешь судить?

— Ребёнок есть ребёнок. А вообще-то меня это мало интересует. Я хотел бы знать, что ты всё-таки решила?

Она надолго замолчала. Отпила кофе, поморщилась, добавила еще ложечку сахара и вновь стала размешивать. Аркадий терпеливо ждал, пожевывая фильтр сигареты.

— Не знаю, — наконец проговорила она. — Ещё ничего не знаю. Это только кажется, что так легко всё бросить, обо всем забыть, уехать чёрт знает куда. А как сказать им, что я решила их бросить? Как объяснить Серёжке? Или, может быть, ты хочешь взять его с собой?

Аркадий нахмурился.

— Ты должна сделать выбор сама, — ответил он. — Ни на что подталкивать я тебя не буду. Ты только пойми, я беру тебя не на время, не для того, чтобы отдохнуть в Сочи. Я беру тебя навсегда. Решать тебе. Учти, времени у тебя осталось мало. Через две недели я уезжаю к родне в Астрахань, а потом — Сочи, Прага, Берлин и вся Европа. Выбор за тобой.

Он подошел к ней, присев у ее ног, поцеловал сложенные на коленях руки.

— Я нанижу бриллианты на эти пальчики, — прошептал он, по очереди целуя каждый палец.

— Мне не нужны бриллианты, — ответила Светлана. Она видела, что Аркадий начинает возбуждаться, и ей захотелось немного пококетничать.

— Зато мне нужна ты, — судорожно задышал он. — Я всегда мечтал усыпать свою жену алмазами.

— Я ещё не твоя жена…

— Ты будешь ею!

Он вдруг вскочил, подбросил её, как куклу, легко поймал на руки и швырнул на постель.

— Здесь тепло, — он рывками развязывал галстук. — Тебе не нужна кофта и эти идиотские джинсы. Я вообще не переношу на женщинах штаны. Я люблю платье.

— Посмотрела бы я, как бы ты заговорил, если бы на тебя в сорокаградусный мороз напялили платье. Здесь тебе не Сочи, это Сибирь…

Разговор происходил шепотом, Светлана медленно раздевалась. Потом Аркадий упал на постель рядом с ней, сгреб в объятия и, уткнувшись в ее шею, замер. Она почувствовала, как он покусывает ей горло. Запустив пальцы в его шевелюру, она закрыла глаза. Постепенно он сползал все ниже, не оставляя на шее и груди нецелованного места. Тогда она принялась расстегивать пуговицы на его рубашке…

* * *

Он отвёз её домой, когда была глубокая ночь Чёрная дорога петляла между черными домами, а с темного неба валил черный снег. Мороз к ночи заметно отпустил, видимо, устал за пять дней, да и ветра уже не было, так что снег падал медленно и важно, большими ленивыми хлопьями.

Аркадий проводил её до подъезда и поцеловал на прощание. Она отстранилась и посмотрела на возвышающуюся над ней громаду дома. Было очень тихо.

— Никто не видит, — успокоил он. — Все уже давно спят. Нет освещённых окон, кроме одного на третьем этаже.