Версты
Шрифт:
Входит в дверь какой-то поселенец.
— Ваше благородие, Михаил Карлыч, — говорит он и м в руках картуз, — уважаю вас очень, зашел к вам постырпть.
— Какое деаиГ— спрашивает Миша, не приглашая посем ца садиться.
— Недужаю очень.
— Так ты в больницу иди, — говорит Миша сухо, тогда потолкуем.
Поселенец мнется.
— Да и финаг, ваша милость, хотел у вас занять.
— Нету, — говорит Миша спокойно. — Ни копейки нету. Вильгельм достает кошелек и подает поселенцу ассигнаци» Тот удивленно хватает ее. благодарит, бормочет что-то п убегав Миша укоряет брата:
— Что-ж ты приучаешь их, начнут к тебе каждый день бега
ЩИ*
Весной Вильгельм начинает складывать из
юнькие омули. Он больше не думает о Дуне. С ужасом он убезкда-тся, что здесь какой-то провал, и не может об'яснить в чем дело. I крепости образ Дуни был отчетлив и ясен, в Сибири он тает. По-;ему это? Вильгельм не понимает в чем дело, и теряется.
Жизнь идет, — баргузинская, дешевая. На вечерах у почт-ейстера Артенова бывают важные люди: лавочник Малых, купев йшкин, Лекарь Гольц. С женами. Весело с седыми волосаМп пры ать польку под разбитый звук клавесина прошлого столетия, ней» «стно как попавшего в Баргузин. Весело вертеться с дочкой почт-гейстера, толстенькой Дронюшкой. У нее калмыцкий профиль,' она ящит, веселая, румяная. Вильгельму с ней смешно..
ПИСЬМО ДУНИ.
Дорогой мой друг.
Поговорим спокойно и, простите меня, немного грустно обо всем, гто нам с вами сейчас важно. Ваши последние письма меня чем-то 'оразплп, милый, бедный Вилли. Вы меня проспте от души, — я \ них не вижу вас. Ваши крепостные письма былп совсем другие. I догадываюсь: не нужно скрывать от себя, вы отвыкли от меня, »т мысли обо мне. Что делать, молодость прошла, ваша тепереш-дя жпзнь и^мелочные заботы, верно, не легче для вас, дорогой друг, [ем жпзнь в крепости. Я не сетую на вас. Решаюсь сказать вам шсровенно, мой милый и бедный, — я решилась не ехать к вам. Сердце стареет. Целую вашп старые письма, люблю память о вас I ваш портрет, где вы молоды и улыбаетесь. Нам, ведь, уже сорок пукнуло. Я целую вас последний раз, дорогой друг, долго, долго. I больше не буду писать к вам — к чему? Е.
Вильгельм становится странно рассеян, забывчив, легко увле-иются.
И в январе 1837 года у почтмейстера Артенова веселье, бал, кавалеры, потные и красные, в полпьяна, танцуют, гремят каблуками, сам почтмейстер надел новый мундир и нафабрил усы. Дро-гюшка нашла себе жениха, выходит замуж за Вильгельма Карлови-!а Кюхельбекера.
Вильгельм весел, пьян. Его поздравляют, а два канцеляриста
Ю. ТЫНЯНОВ
пытаются качать. В углу поблескивает металлическими очкам Миша,
Вильгельм подходит к брату и с минуту молча на него смотри".
— Ну, что, Миша, брат? Миша говорит просто:
— Ничего, как-нибудь проживем. Через месяц после свадьбы Вильгельм узнает, что какой
гвардеец убил на дуэли Пушкина.
Нет друзей. В могиле Рылеев, в могиле Грибоедов, в моги Дельвиг, Пушкин.
Время, которое радостно шагало по Петровской площади и сх яло в крепости, бежит маленькими шажками.
Вильгельм заметался.
Та самая тоска, которая гнала Грибоедова в Персию, а кружила по Европе и Кавказу, завертела теперь его но Сибири.
Он стал просить о переводе в Акшу. Акща маленькая крепос ца на границе Китая. Живут там китайцы, русские промышлеь ники, живут бедно, в фанзах, домишках. Климат там суровый, Не} чинский "край.
У Вильгельма была семья, крикливая, шумная, чужая. Жев ходила в затрапезе, дети росли.
В Акше недолго прожили.
Раз Дросида Ивановна, смотря со злобой на бледное ли Вильгельма, сказала:
— Ни полушки нет. Хоть бы удавиться, Господи. С китй цами жить, в обносках ходить. Проси, чтобы перевели
II Впльгельм запросил перевода в Курган Тобольской губе] нии. В самый Курган его жить не пустили, а разрешили поселит. ся в Смолинской слободе, за городом. Проезжая Ялуторовск, 3! ехал он к Пущину. У _[? ппЛ были висячие усы, мохнатые, ш внешне бровп. При встрече они поплакали п посмеялись, но чер< день уже заметили, что говорить им не о чем и чти онп отвыва друг от друга. Пробыл он у Пущина три дня. После его от'езда П
I писал Егору Антоновичу Энгельгардту, дряхлому старику, пе-:ившему одного за другим всех своих питомцев:
«21-го марта. Три дня прогостил у меня Вильгельм. Проехал житье в Курган с своей Дросидой Ивановной, двумя крикливы-детьми и с ящиком литературных произведений. Обнял я его с жним лицейским чувством. Это свидание напомнило мне живо 1>ину: он тот же Оригинал, только с проседью <в голове. Зачитал я стихами до нельзя; по правилу гостеприимства я должен был шать п вместо критики молчать, щадя постоянно развивающе-авторское самолюбие. Не могу сказать вам, чтоб его семейный убеждал в приятности супружества. По моему, эта новая зада-Провидения, утроить счастье существ, соединившихся без вея-данной на это земное благо. Признаюсь вам, я не раз задумы-ея, глядя на эту картину, слушая стихи, возгласы мужикова-Дронюшки, как ее называет муженек, и беспрестанный визг }й. Выбор супружницы доказывает вкус и ловкость нашего чу-а: и в Баргузине можно было найти что-нибудь хоть для глаз шее. Нрав ее необыкновенно тяжел, и симпатии между ними ни-ой. Странно то, что он в толстой своей бабе видит расстроен-здоровье и даже нервические припадки, боится ей противоре-ь и беспрестанно просит посредничества; а между тем баба бес-ГЕя на просторе; он же говорит: «ты видишь, как она раздра-ельна». Все это в порядке вещей: жаль, да помочь нечем. Спа-
0 Вильгельму за постоянное его чувство, он точно привязан ко
1 но из этого ничего не выходит. Как-то странно смотрит на са-) простые вещи, все просит совета и делает совершенно против-. Если б вам рассказать все проделки Вильгельма в день проис-;твия и в день об'явления сентенции, то вы просто погибли бы ;меху, не смотря, что он был тогда на сцене довольно трагичес-
и довольно важной. Может быть, некоторые анекдоты до вас ни стороной. Он хотел к вам писать с нового места жительства. >чел я ему несколько ваших листков. Это его восхитило; он, бед-I не избалован дружбой и вниманием. Тяжелые годы имел в кре-|Тях и в Сибири. Нр знаю, каково будет теперь в Кургане».
I Годы в Кургане.
Уо Ю. ТЫНЯНОВ
Правый глаз его наполовину покрылся бельмом, он видел ему но, различал только цвета, правое веко все тяжелело и опускалос Вильгельм, когда хотел пристально всмотреться во что нибудь, до жен был пальцами приподымать веко. Из Петербурга никто не пиез Мать умерла. Его забыли.
Дело было ясное, — жизнь кончалась. Он уже только для прил чия перед самим собой ходил на огород, который стоил ему стол ких трудов, — и, правда, ему все труднее стало нагибаться. дела спина и плечи гнули к земле. Потом он махнул рукой п на <н род. Дросида Ивановна возилась, покрикивала на ребятишек, дачила с соседками. Он и на это махнул рукой. Все было ясно: ни чему была женитьба, ни к чему эта чужая женщина, которая ходю капотах, зевает под вечер и крестит рот рукой, ни к чему земля, род, его драма, которая могла бы честь составить и Европейско театру, его переводы из Шекспира и Гете, которого он первым че. верть века назад ввел в литературу русскую. Что же, — читать дьячкову сыну, робкому юноше, который благоговел перед Вильге; мом, но кажется мало понимал? — ходить в гости к лавочнпку Р( гильдееву, играть по маленькой с Щепиным-Ростовским, тем самв что когда-то вел московцев на Петровскую площадь, а теперь обрю опустился и попивает?