Версты
Шрифт:
Потом ему стало больно, он проснулся, тело было пустое, серд] це жала холодная рука и медленно, палец за пальцем, его высвобож дала, Отсюда шла боль. Он застонал, но как-то неуверенно. Дроепд; Ивановна спала крепко и не слыхала его. I
...Русый, курчавый извозчик вывалил его у самого Синем моста в снег. Надо было посмотреть, не набился ли снег в пистолей но рука почему-то не двигалась, снег набился в рот и дышать труд но... — Разговаривать вслух запрещается, — сказал полковник ? висячими усами, — и плакать тоже нельзя. — Ну? — покорно уди вился
И он впал в забытье.
Так он пролежал ночь и утро до полудня. Уже давно хлопота] около него доктор, за которым помчалась с утра Дроспда Ивановне и давно сидел у постели, кусая усы, Пущин. Вильгельм открыл глазе Он посмотрел плохим взглядом на Пущина, доктора, и спросил:
— Которое сегодня число?
— Одиннадцатое, — быстро сказала Дросида Ивановна. — По легчало, батюшка, немного?
Она была заплаканная, в новом платье.
Вильгельм пошевелил губами и снова закрыл глаза. Доктор вли] вал ему в рот камфару, и секунду Вильгельм чувствовал неприятно чувстве во рту., но сразу же опять погружался в забытье. Пото1:! раз он проснулся от ощущения холода: положили на лоб холодны'] компресс. Наконец, он очнулся. Осмотрелся кругом. Окно было мен ное от заката. Он посмотрел на свою руку. В руке была зажата Т011 кая восковая свечка.
Он выронил ее и понял.
В ногах стояли дети и смотрели на него с любопытством, ига! роко раскрытыми глазами. Какие они бледные и худые! Он мигну Дросиде Ивановне. Та торопливо сморкнулась, отерла глаза и на клонилась к нему:
— Дронгошка, — сказал Вильгельм с трудом и понял, что нужщ скорее говорить, не то не успеет, — поезжай в Петербург; — о, пошевелил губами, показал пальцем на сундук с рукописями и бег
;учно досказал: — это продашь — там помогут — детей опре-лить надо.
: ? Дросида Ивановна торопливо качала головой. Вильгельм паль-;м подозвал детей и положил огромную руку им на головы.
Больше он ничего не говорил.
Он слушал какой-то звук, соловья, или, может быть ручей. Звук к, как вода. Он лежал у самого ручья, под веткою. Прямо над ним яла курчавая голова. Она смеялась, скалила белые зубы и, шутя, екотала рыжеватыми кудрями его глаза. Кудри были тонкие, хо->дные.
— Надо торопиться, — сказал Пушкин быстро.
I — Я стараюсь, — ответил Вильгельм виновато, — видишь, ора. Я собираюсь. Все некогда.
Сквозь разговор он услышал как-бы женский плач.
– ?— Кто это — да, — вспомнил он, — Дуня. Пушкин поцеловал его в губы. Легкий запах камфары почуйся ему.
— Брат, — сказал он Пушкину с радостью, — брат, я стараюсь. Кругом стояли соседи, Пущин, Дросида Ивановна с детьми. Вильгельм выпрямился, его лицо безобразно пожелтело, голова
кинулась.
• Он лежал прямой, со вздернутой, седой бородой, острым носом, >днятым кверху, и закатившимися глазами.
Ю. Тынянов
МОСКВА ПОД УДАРОМ *)
Где же они, — среброусые и седоусые дни?
Далеки!
Солнопечное время; снежишки сбежали в
На дровину вскарабкался, как показалось профессору ли, малый глупыш в неприятной, кровавого цвета кофтенке, чавшей под солнцем, под ним, подобравши рукой свою юбку, в дол набирая дрова, загаганила Дарьюшка; там, за забориком, мо него промелькала весенняя, голубоперая шляпка (весной Ш лялись двуперые шляпы); по небу летели сквозные раздымки небо просинилось там сквозь раздымки.
Профессор подставил свой лоб под припек; он припек лю без затины; зноистое место себе выбирал: и сидел, из лица ( лав морщ.
Тут окликнули.
Он спганул через комнаты и очутился в передней: прЕ рил глаза; и — увидел: стоит долгоухий японец, задохлец но-оливковый. в черном во всем, выдается плечом надставн черным стриженным волосом усиков и волосятами вместо 60}
Отрывок из романа того же названия.
:и под очень сухою губою, промаслившись жестковолосым проче-ом прически, рукой поправляя очки, сквозь которые черные пу-'овки сосредоточенно смотрят, как будто они пред собой увида-и священнейший лозунг.
Профессор, как Томочка-пес, сделал стойку — с готовностью шнуться: взлаем; японец присел, чтобы пасть.
— Чем могу служить?
Мелкоглазый японец засикал, как будто слова подавал он
поливкой — «спс и» да «с и с и»; он страдальчески так выго-
!аривал русские буквы; напружилась шея; и не выговаривал «ер».
— Я из Жапан плисол!
— Я писал с Нагасаки, цто сколо плиду к фам: из Жапан.
— Л с кем же имею честь я? — не бросал своей стойки профессор.
— Я есть Исси-Нисси. Вот кто!
Теперь знал, что оливковый этот задохлец, стоявший пред им, — разворотчик вопросов огромнейшей, математической важ-юсти, двигатель мысли, которого имя гремело во всех частях света ^ кругу математиков: имя громчей Ишпкавы *); профессор стал здруг просиявшим морщаном, блесыувшп как молньей, очками, — 1у, точно стоял он в лучах восходящего солнца:
— Как-с?.. Право, — считаю за честь... Из Японии?.. К нам?.. — протопырил японцу он обе ладони.
Японец, припав к ним, нырнул перегибчпвой шеей под носом профессора, руку взял с задержыо, точно реликвию; дернул и твердо и четко; подшаркнул: отшарком отнесся к стене, оторвавши ладонь; ведь понятно: профессор, который ему представлялся в стране Восходящего Солнца литым изваянием Будды, стоял перед ним, *не как лозунг «К о л о б к и и», — стоял как «В а н - В а н ыч». *Ван Ваныча» он и разглядывал — с пристальной радостью.