Вертеп

Шестаков Павел Александрович

— Прошу! Хотя вообще вам у меня делать нечего, — сказал Дергачев совсем трезво. — Моя вторая супруга отнюдь не скрылась. Нынешнее место пребывания ее, как я понял, вам известно лучше, чем мне. Можете хоть завтра проводить, как это у вас называется, эксгумацию, что ли?

— Эксгумацию, — подтвердил Мазин.

— Ничего себе, словечко состряпали, так и прет трупной вонью.

Дергачев изобразил рвотный спазм.

— В эксгумации нет нужды.

— Неужели нашли убийцу?

— Не знаю.

— Не темните!

—

И не думаю. Кажется, милиция задержала подозреваемого.

— Кто ж такой?

— Кавказец какой-то.

— Слава Богу! Хоть тут я чист. Не убийца!

— Ну, теоретически это не исключено. У вас были основания.

Дергачев, который наполнял как раз стопку Мазина, откачнулся и пролил водку на столик.

— По-вашему, я псих? По-вашему, я стал бы убивать женщину, которая мне давно осточертела? Стала равнодушной?

— Некоторые так делают. Нужно же избавиться, если осточертела?

— Вот как вы думаете? Не верю. Не вешайте лапшу на уши. А развод зачем?

— Вы говорили о зависимости от жены.

Дергачев набычился.

— Кому?

— Какое это имеет значение? Разве не говорили?

Художник напрягся, вспоминая.

— От сторожа ветер дует? Ну, трепло. Мог, конечно, по пьянке. Но это так, не серьезно, на безденежье, возможно, и жаловался.

— Только?

— А что еще?

Вдруг он расслабился, посмотрел на Мазина, затряс головой и засмеялся пьяным, неприятным смехом.

— Ха-ха! Я вас понял. Черный юмор? Вам смешно? — Так же неожиданно, как начал, Дергачев прервал смех. — А мне не смешно. Об этой постельной вакханалии весь город говорит. Мои косточки без порошка перемыли.

— А была ли вакханалия? — спросил Мазин без тени насмешки. — Возможно, ваша супруга по делу заехала к знакомому врачу.

— Ну, это уже за пределами черного юмора! Вы что, того? — Дергачев покрутил пальцем у виска. — Что же я, не опознавал ее? Она была голая, как очищенное яйцо. А вы знаете, что она голая вытворять может? Так что постельку я себе хорошо представляю.

— Если хотите, — позволил себе Мазин, — экспертиза не обнаружила у вашей супруги признаков близости с мужчиной.

Дергачев замотал головой.

— Приемчики! Приемчики! Насквозь вижу. Чем же она, по-вашему, голая занималась? Импортные трусы примеряла? Или не успели? Конечно, не успели! Подумать только, как ей напоследок не повезло!

— Возможно, преступник угрозой оружия принудил ее раздеться, чтобы совершить насилие.

Мазин говорил подчеркнуто отстраненно, будто протокол читал, не обозначая никакого собственного отношения к произносимым словам.

Дергачев уже заметно волновался.

— Почему ж не совершил?

— Понятия не имею. Это мог быть маньяк со странными наклонностями.

— Бросьте. Маньяк бы своего не упустил, — сказал Дергачев убежденно и, опрокидывая в рот стопку, добавил: — И поминать такую стерву не хочется.

Вы еще скажете, что она мне вообще не изменяла с этим козлом.

— Откуда я знаю, — пожал плечами Игорь Николаевич, — о мертвых не принято…

— Ах! Вы не знаете! О мертвых не принято? Где не принято? Только не в нашем вертепе.

— Поэтому вы и на кладбище не пришли?

— Еще бы! Я не нанимался в этот цирк. Вас-то туда чего понесло? Ведь Лилька прекратила поиск. А вы все рыщете? Чего ради?

Нелегкий вопрос был поставлен ребром.

— Я видел Лилю на кладбище. Знаете, я испытываю чувство вины перед ней, потому что не справился с поручением.

— Вот как? Никаких следов?

Вновь захмелевший Дергачев произнес свои слова не без удовольствия и тут же наполнил посуду.

— Пейте! Помянем и сестру-покойницу!

— Покойницу? — уточнил Мазин.

— А то как же? Раз никаких следов, значит, на свете нету.

— Я не говорил, что никаких следов. Это ваши слова.

— Где же следы?

— А телеграмма? А телефонные звонки?

— Лилькины выдумки.

— Вы все-таки считаете ее больной?

— Ничуть.

— Откуда же такие фантазии?

— Не знаю, не знаю. Она жила своей жизнью. Ее кришнаиты охмурили, наверняка на наследство целят. Ведь старуха, ее бабка, на ладан дышит. Одной немецкой железной волей держится. Но скоро капут. Лильке новые похороны предстоят. Зато богатая наследница. Вилла на берегу. Да вы знаете, что в этой мутной водичке и Артур икру метать пытался?

— В каком смысле?

— Крысоловку свою мечтал устроить. Приобрести участок и клинику открыть для дураков. И Марина уши развесила. Обобрали бы эти шакалы Лильку, если б Всевышний не послал…

Он резко притормозил.

— Кого же послал Всевышний?

— Откуда я знаю, сами говорите, кавказец, чучмек какой-то замешан. Видать, она ему больше, чем мне, насолила. Ну, и мне достаточно.

— Да, большие счеты у вас с бывшей супругой накопились… Да и с Артуром немалые.

— Послушайте, шеф, — прервал вдруг Дергачев развязно, но устало. — Вы у меня в гостях, хлеб-соль с водочкой преломили, перелили и меня же оскорбляете. Сначала вокруг Эрлены круги описывали, ничего не нашли, а теперь уже…

Он не закончил, замолчал, опустив подбородок на волосатую грудь.

— Что теперь? Не найду?

Художник провел пальцами по лбу.

— Теперь? Не помню. Кажется, перепил. Но это ничего. Вы знаете, — смазывая сказанное, заговорил он скороговоркой, — у меня особенность. Сначала хмелею, а потом, наоборот, с каждой рюмкой трезвею. Не верите? Сейчас убедитесь. Это американцы открыли. Алкоголь на каждого человека индивидуально воздействует. Строго индивидуально! — протянул он с нажимом. — А наши дурни всех скопом отлучать вздумали. Кампания! Довели народ. Если вы эту антиалкогольную кампанию помните…