Ветер с севера
Шрифт:
— Это будет мальчик.
— Хорошо, пусть мальчик, — примирительно проговорил Эристор, нежно обнимая Тир за плечи.
Снорри смотрел на них, и легкая печаль проступала на его лице:
— Я рад за тебя, госпожа моя. Надеюсь, вы проживете долгую и счастливую жизнь вместе. Любовь редкая птица. Храните ее, кормите сытно, поите сладко и… не держите на сквозняке.
— Спасибо, — Тир порывисто шагнула к Снорри и, сжав запястья его крупных рук, быстро поцеловала в уголок рта, а потом так же стремительно отошла.
— Этот
— Ворованный был слаще, — смеясь, ответил тот, но потом, посерьезнев, закончил, — но этот дороже.
Снорри Белый Лис уехал на следующее утро, и снова дни в доме Тир потекли мимо неспешной чередой. Пришел первый месяц весны — звонкий капельник, а с ним и нервное ожидание скорых родов. Однако ребенок не спешил покидать материнскую утробу. Лишь в самом начале светлого и звонкого снегогона Тир, проснувшись среди ночи, поняла, что началось… Она встала и, стараясь не разбудить Эристора, пошла в комнату к Ане. Та проснулась от первого же прикосновения и, увидев над собой перепуганную госпожу, сразу поняла, в чем дело:
— Иди, ложись и ничего не бойся. А я сейчас.
Тир поплелась обратно, поддерживая отвердевший, напряженный живот. Ана же, наскоро одевшись и заколов волосы, отправилась будить себе помощниц и раздавать указания. Закончив все немудреные приготовления, она поспешила к госпоже. Та уже зажгла свечи и теперь лежала, откинувшись на подушки. Глаза ее стали совсем круглыми, на лбу сверкали мелкие бисеринки пота. Ана подошла и деловито ощупала живот.
— Еще не скоро, девочка моя. В первый раз все не быстро. Вот у меня… — и Ана завела длинный подробный рассказ о своих первых родах, потом о родах своей дочери, которая уже несколько лет как вышла замуж и жила в двух днях пути, потом…
Тир, краем уха ловя ее равномерный успокаивающий шепоток, больше прислушивалась к себе, с напряжением ожидая новую схватку. Ближе к утру приступы боли стали учащаться, почти не оставляя ей времени на отдых, а потом вдруг накатила такая нестерпимая волна, что Тир не сдержалась и, перебивая Ану, закричала, заметавшись по подушкам:
— Мама! Мамочка! — взывала она к той, которую никогда не знала.
— Что? Великий лес! — Эристор, как подброшенный, выскочил из своей кровати в чем мать родила и остановился посреди комнаты, озираясь, топорща островерхие ухи и тараща глаза.
Ана, с нескрываемым удовольствием оглядев его стати, вернулась взглядом к перепуганному лицу и, усмехаясь, посоветовала:
— Ты бы оделся, эль-до. На тебя, конечно, приятно посмотреть, но все же…
Эристор, смутившись, принялся напяливать штаны, но все никак не мог попасть во вторую штанину и смешно прыгал на одной ноге, при этом стараясь не отрывать встревоженного взгляда от Тир.
— Ты на штаны смотри, а не на нее, недотепа ты, недотепа! Того гляди, свалишься, нос разобьешь.
— Тир, голубка моя, началось, да? — не обращая никакого внимания на колкости Аны, спрашивал Эристор.
— Мне так больно!
— Побыть с тобой?
— Нет. Уйди. Мне будет неловко.
— Я тут недалеко, в коридоре постою. Ладно? Ты только позови, и я уже буду тут.
— Иди, иди, — Ана решительно вытолкала спотыкающегося Эристора за дверь.
Потом туда же был отправлен Волк.
— Ну вот, теперь можно и за дело браться.
— Ана! Я умираю! — извиваясь, кричала Тир.
— Не умираешь, а рожаешь. Это тебе, конечно, не мечом махать, но и ничего хитрого тоже нет. Сейчас управимся, вот увидишь, моя милая.
Она поудобнее уложила Тир, задрала на ней ночную рубаху и деловито уставилась в то место, через которое прошел раз в жизни каждый, рожденный женщиной. Тир метнула на нее быстрый отрешенный взгляд и вновь уставилась куда-то перед собой, судорожно дыша приоткрытым ртом… Накатила новая схватка, и она, откинув голову, застонала.
— Кричи, кричи. Мне всегда от этого легче становилось.
— О Ана! Как можно после этого решиться на следующие роды? Я больше никогда, ни за что! Близко к себе не подпущу мерзавца! Если этот сукин сын только сунется ко мне, отрежу все к черту! О! Ни за что! Никогда! И что я была за дура?
Ана только посмеивалась. Потом в очередной раз приложив руку к животу, посерьезнела:
— Хватит глупости болтать. Пора работать. Как скажу, будешь тужиться изо всех сил. Ну! Тужься! Еще, еще! Хорошо. Молодец. Теперь отдохни немножко. Вот так. Ну, опять! Тужься! Давай, девочка моя. Еще немножко потерпи!
Тир совершенно не соображала, сколько прошло времени — день, час или несколько минут. В голове кружилось, перед глазами плыли красные круги от отчаянных попыток вытолкнуть из себя плод.
— Мамочка! — взмолилась она вновь, от кончиков пальцев до макушки пронзенная схваткой, напрягая все силы, и вдруг в наступившей после ее истошного вопля тишине раздались совсем другие звуки.
Тир не сразу поняла, что это заплакал ребенок. Ее ребенок. Ее мальчик.
— Чудесная здоровенькая девочка, — возвестила Ана и, обтерев малышку теплой водой, бережно завернула в подогретые у камина пеленки.
— Как девочка? — слабо возразила Тир.
— Моя дочь! — ликующий возглас донесся через щель в приоткрытой двери.
Раздалась какая-то возня, и в ту же секунду счастливый отец, выдравшись из лап Эрика, который удерживал его все это время от попыток ворваться к роженице, влетел в комнату и упал на колени перед кроватью.
— Я же говорил, что дочь, — смаргивая откуда-то взявшиеся слезы, проговорил Эристор и бережно, словно она была из стекла, поцеловал руку Тир.
— Но в следующий раз…