Винделор
Шрифт:
Чувствовалось приближение зимы. Деревья, высокие и строгие, уже полностью сбросили свои яркие наряды, обнажив суровые серые стволы, словно мгновенно постарев.
Воздух был свеж и прозрачен, с тонкой, почти невидимой прохладой, намекающей на скорый приход зимы. Каждый выдох превращался в лёгкое облачко пара. Мальчик, широко распахнув глаза, с любопытством всматривался в извилистые тропинки, а мужчина, сдержанный и уверенный, легко сжимал его плечо. Они не спешили. Лес, словно добрый хозяин, приглашал задержаться, подольше послушать его шёпот.
Порывы холодного ветра пробегали по кронам деревьев,
Внезапно до них донеслось журчание воды. Они двинулись в сторону звука и вскоре вышли к небольшому ручью. Прозрачные струи неторопливо стекали по камням, отражая последние проблески света. Мужчина бросил взгляд на воду и предложил передохнуть.
Они сели на влажные, покрытые мхом камни, позволяя себе минуту отдыха. Лес замирал, лишь тихий голос ручья нарушал наступающую тишину. Где-то далеко треснула ветка, в воздухе чувствовалась свежесть уходящего тепла. Вечер стремительно опускался на землю, листья под ногами шуршали всё тише, будто готовясь к долгой зимней спячке.
Мальчик, наблюдая за прозрачной водой, вдруг заметил, как в её глубине собралась стайка рыбешек. Они беспокойно метались в струе, и ему на мгновение показалось, что они словно умоляют о чём-то. Он усмехнулся этой мысли, представив, как рыбы ведут свою маленькую, но полную приключений жизнь. И, не раздумывая, достал из кармана кусочек хлеба, который остался у него с обеда, разломил его и аккуратно бросил в воду. Мужчина, наблюдая за этим, поджал губы и натянуто улыбнулся.
Внезапный треск веток заставил их вздрогнуть. Оба резко обернулись, напряжённо всматриваясь в сгущающиеся сумерки. Из-за деревьев на поляну вышел старый лось. Его массивная фигура выделялась на фоне зарослей, а тяжёлая голова с раскидистыми рогами, которые он ещё не сбросил, гордо возвышалась над кустами. Животное двигалось неторопливо, с величавой грацией, словно само воплощение древнего духа леса.
Лось приблизился к ручью, наклонил голову и осторожно втянул воздух, словно раздумывая, стоит ли нарушать гладь воды. Мальчик затаил дыхание, заворожённый этим зрелищем. Мужчина осторожно подошёл к нему, положил руку на плечо и едва заметным жестом велел не шуметь. Они смотрели, не смея шелохнуться, пока лось, напившись, не скрылся обратно в лесной чаще, растворившись среди теней.
Тишина вновь окутала их. Здесь, на границе между уходящим днём и наступающей ночью, казалось, всё возможно. Граница между реальностью и вымыслом становилась зыбкой, как отражение луны в воде.
— Остановимся здесь на ночь, — спокойно сказал мужчина, опускаясь на корточки. Он окинул взглядом поляну, проверяя, достаточно ли она укрыта от ветра. — Хорошее место. Илай, помоги мне.
Они быстро взялись за дело. Развернули палатку, натянули верёвку для вещей. Затем начали собирать хворост для костра — тщательно отбирали сухие ветки, проверяли, какие из них дадут хороший жар. Винделор с привычной сноровкой складывал щепки в аккуратный конус, а затем рассеянно принялся искать спички.
Наконец огонь вспыхнул. Пламя осветило
Для Илая этот момент был чем-то большим, чем просто привал. Вспоминался старый камин в родном доме. Отец любил разжигать его долгими зимними вечерами, а мать накрывала на стол, пока они с сестрой, ещё маленькие, сидели на полу и наблюдали за причудливыми узорами пламени. Тогда огонь был символом уюта, тепла, защиты.
Затем пришли другие времена. Отец и мать ушли, и камин разжигал уже он. Они с сестрой сидели рядом, согреваясь не столько жаром дров, сколько воспоминаниями и объятиями друг друга. После смерти родителей их приютила старая соседка, ворчливая, но добрая женщина, которая кормила их скудными запасами и учила выживать. Но два года назад она умерла, и с тех пор они с Марлен скитались по городу, воруя еду, прячась в своём старом доме и разжигая огонь.
Но с годами огонь в камине стал гаснуть. Дрова кончились, а вместе с ними — и силы. В последние годы они просто укрывались старыми куртками, прижимаясь друг к другу, слушая тишину дома, который больше не мог согреть их так, как прежде.
Теперь же перед ним снова горел огонь. Живой, настоящий. И в его отблесках он видел не только пламя, но и что-то большее — надежду.
Огонь играл перед ними живыми бликами, но Винделор видел в его пляшущих языках совсем не беззаботное пламя. Ему чудилось другое: горящие дома, испуганные крики, запах гари, смешанный с болью и страхом. В треске дров слышались мольбы о спасении, цокот лошадиных копыт по мостовой родного города. Вспышки огня напоминали блеск клинков, безжалостно вонзающихся в тела тех, кого он знал. Соседи, друзья, семья — все исчезали в этой пылающей бездне памяти.
— Марлен бы тут понравилось, — неожиданно проговорил Илай.
За последние четыре дня пути он часто вспоминал сестру, а по ночам, когда думал, что его никто не слышит, плакал, шепча что-то неразборчивое. Днём же становился молчаливым, словно существовал в каком-то другом мире, порой даже не сразу реагировал, когда его звали.
— Помню, у нас была большая энциклопедия о растениях и животных. Мама часто нам читала, а отец рассказывал истории, которые слышал от своего отца, а тот — от своего… и так, наверное, до самого начала времён, — его голос звучал мягко, задумчиво. — Марлен любила фантазировать, что путешествует по лесам и лугам.
— Она сейчас в лучшем месте, — тихо сказал Винделор.
— В каком месте? — в голосе Илая послышалось недоумение, смешанное с горечью. — В земле? Она мертва, сэр.
Агрессия мелькнула в его глазах, но быстро растаяла, уступая место печали. Он хотел верить, что есть что-то большее, чем холодная земля, но боль потери всё ещё жгла его изнутри, не давая принять утешение.
— Когда-то мой отец рассказал мне одну историю, — начал Винделор. Он не знал, поможет ли это, но ощущал, что обязан сказать хоть что-то. К тому же, этот мальчишка спас его, и, даже если сам он не цеплялся за жизнь, долг перед Илаем был.