Визит сэра Николаса
Шрифт:
Тем не менее Джеймс был хорошим человеком, добросердечным и благородным. Воспоминания Ника о родителях были оттенены веселостью и любовью. И хотя жили они отчасти в долг, отчасти при материальной поддержке дяди Фредерика, Нику в детстве никогда не приходили в голову мысли об ошибках или недостатках отца. Если эти ошибки не имели значения для его родителей, почему они должны волновать его самого?
Только после их смерти во время эпидемии гриппа Ник узнал, насколько беспомощен в деловом отношении был его отец. Узнал не от дяди — Ник подозревал, что дядя
Ник был твердо намерен преуспеть в том, в чем не преуспел его отец, и, добившись этого, выплатить его долги, хоть он и понимал иронический смысл такой акции. И никто не смеялся бы веселее, узнав об идее Ника пойти по следам отца во имя восстановления его доброго имени, чем сам Джеймс.
— Не сомневаюсь, что все это — результат американского влияния. — Фредерик устремил на племянника пронизывающий взгляд. — Всей этой страны делового преуспеяния. Абсурдного постулата о том, что каждый может получить все, если будет работать достаточно упорно. Я считал, что избавил тебя от предубеждений, приобретенных в Америке, но они оказались стойкими, мой мальчик. Проклятая чепуха о всеобщем равноправии.
Ник рассмеялся и снял с полки какой-то том — скорее ради того, чтобы чем-нибудь занять руки, чем из потребности почитать.
— Ведь ты этому сам не веришь ни на грош.
— Дьявол меня побери, но кое во что я верю, — огрызнулся на племянника дядюшка, но тут же проговорил со вздохом: — В частности, я убежден, что тебе следует остаться здесь и научиться быть графом Торнкрофтом.
— Ты меня уже обучил этому в совершенстве. Я более чем подготовлен к тому, чтобы принять ответственность за титул и состояние, когда настанет время. — Он посмотрел дяде в глаза и добавил: — И хочу подчеркнуть: пусть оно наступит как можно позже.
— Да, да. — Граф махнул рукой. — Ты хочешь, чтобы я жил вечно.
Тебе только недавно исполнилось сорок восемь, и впереди у тебя, я уверен, долгие и долгие годы. — Ник открыл книгу и пробежал глазами длинное название: «Флора Британии, или Роды и виды британских растений со множеством таблиц и рисунков, труд Роберта Джона Тортона». — Надо же, такое сочинение может запросто уморить от скуки.
Фредерик проигнорировал это замечание и продолжал твердить свое:
— Ты поступаешь совсем не так, как следует поступить истинному англичанину и наследнику столь древнего и уважаемого титула.
— Стало быть, истинному англичанину и наследнику древнего и уважаемого титула долженствует оставаться здесь? — Ник лениво перевернул несколько страниц в книге. — И расточать твое состояние, ожидая твоей кончины?
— В этом нет ничего необыкновенного.
— В таком случае боюсь, что я не могу считаться истинным англичанином. Кстати, тебе самому, дорогой мой дядюшка, такой образ жизни был бы ненавистен. — Ник захлопнул книжку и снова посмотрел на Фредерика. — Я слышал несчетное количество раз твои суждения о тех, кто ничем не занимается и только
Самый черный день в жизни мужчины тот, когда его сын или, как в моем случае, ребенок, которого он всегда считал своим сыном, обращает против него его же собственные слова, — с мрачной иронией произнес Фредерик. — У тебя есть принципы и чувство собственного достоинства, мой мальчик. И я приложил определенные усилия, чтобы воспитать в тебе эти качества. К моему глубочайшему сожалению.
— Я тоже буду огорчен разлукой с тобой, дядя. — Ник коротко рассмеялся, потом лицо его снова стало серьезным. — Признаться по совести, мне тяжело оставлять тебя в одиночестве.
— Так не уезжай.
— Дядя…
— Отлично. Брось меня. Предоставь терзаниям одиночества и тоски, — с глубочайшим театральным вздохом проговорил Фредерик.
— Смею сказать, что ты остаешься не в полном одиночестве. — Ник удержался от улыбки и поставил книгу обратно на полку.
— Не в полном. — Уголки губ Фредерика слегка приподнялись, и в этом намеке на улыбку явственно проглядывала насмешка. — Есть в театре «Друри-Лейн» особа, которая не испытывает отвращения к мужчинам моего возраста. Или к моим деньгам.
— Будь осторожнее, дядя, не то обзаведешься дурными привычками.
Ник снова засмеялся и продолжил свое бесцельное кружение по комнате.
Он понимал, что будет очень скучать по дяде Фредерику, — грядущая разлука оказалась более трудным делом, чем он предполагал. Но раз уж он твердо решил уехать, нет смысла откладывать отъезд надолго.
— Мои привычки вряд ли станут более скверными, чем они есть.
— Назвать их скверными мог бы лишь человек весьма ограниченный в своих воззрениях.
Собственно говоря, лорд Фредерик, старый холостяк, если и был к чему пристрастен, то лишь к хорошим винам, соответствующего качества сигарам и хорошеньким женщинам. Дядя и племянник могли подшучивать над этими пристрастиями лорда Торнкрофта и над тем, как относятся к ним окружающие, однако Нику он был наилучшим отцом, какого только можно пожелать, — заботливым и добрым.
— Ты знаешь, что мне грустно с тобой расставаться, но кое в чем ты и сам виноват. Тебе следовало обзавестись семьей — любимой женой и детьми.
Фредерик усмехнулся:
— Не думаю, чтобы упомянутая мною леди была особо склонна к семейной жизни.
— Весьма вероятно, — сказал Николас и умолк, соображая, следует ли задавать вопрос, который вертелся у него на языке: отношения между ним и дядей, заменившим ему отца, за тринадцать с лишним лет сложились самые тесные и откровенные, но тем не менее существовали темы, которых они никогда не затрагивали. Наконец он решился: — Скажи, почему ты так и не женился?
Он задал вопрос самым небрежным и беззаботным тоном, как бы подчеркивая, что ответ на него не столь уж существен для него, и в том же тоне ответил ему Фредерик: