Воронья Кость
Шрифт:
Мурроу замер, из рта вывалился кусочек рыбы.
— Итак, я рассказал Глирнне, кто я такой, — добавил Воронья Кость, а тем временем по скамьям раскатывался смех, — но, оказалось, я не произвёл на нее никакого впечатления. "Раз уж ты пришёл сюда, я раздавлю тебя", — прокричала она и сжала кулак, растерев камень в мелкий песок. “Тогда я выжму из тебя воду, также как из этого камня”, — ответил я, и вытащил из сумы молодой сыр, крепко сжал его в кулаке, и тогда между пальцами заструилась сыворотка и закапала на землю.
Послышался хохот и стоны, потому что это была старинная уловка. Воронья Кость улыбнулся
— Да, да, — продолжал он, — вы можете смеяться, но как видите, этот старый трюк всё ещё работает. Однако, это не охладило троллиху. "Ты что же, совсем не испугался?" — спросила она, и я достаточно прямо ответил. "Не тебя", — ответил я, хотя больше лукавил, чем говорил правду. "Тогда давай бороться", — предложила Глирнна. Мне это не понравилось, поэтому я пораскинул мозгами и придумал вот что: “А давай выкрикивать оскорбления?”, — сказал я ей. Всем известно, что хорошее оскорбление, вызывает гнев, а гнев всегда доводит до доброй драки.
— Итак, троллиха крепко задумалась, да так, что я даже мог слышать, как мысли ворочаются у неё в голове. "Отлично", — согласились Глирнна, и считая себя самой хитрой, заявила, что начнёт первой. "Ну что же, говори", — ответил я, и она глубоко вдохнула.
Повисла густая, словно дым, тишина, тогда Воронья Кость сделал паузу, скорчив гримасу, будто глубоко задумавшийся тролль. А затем проорал:
— “Твоя мать была крючконосым гоблином”, — и смущённо пожал плечами. — Это было её лучшее оскорбление. Мне очень жаль, что вам пришлось слышать это.
— А чем ответил ты? — раздался голос, и Воронья Кость развёл руками.
— Я наложил стрелу на тетиву и натянул лук, — сказал Олаф. — Я разве не говорил, что он был при мне? Ну что же, лук у меня был. Я прицелился и закричал: "От тебя несёт, хуже, чем из ведра с прогорклым овечьим жиром и тухлыми кишками", а затем выстрелил. Стрела угодила ей под рёбра, так что она вскрикнула. Человек от такой раны свалился бы замертво, но троллиха попыталась вытащить стрелу и спросила, что же так ударило её.
Я ответил, что это и было оскорбление, хотя, скорее, соврал.
"Почему же оно засело так глубоко?" — спросила троллиха и, наконец, вырвала стрелу вместе с куском мяса на наконечнике, таким же огромным, как тот, что лежит на блюде короля Бреги.
Забавная история и выражение лица Гилла Мо вызвали смех, нож для еды в руке короля замер на полпути ко рту.
— И я сказал ей, почему, — произнёс Воронья Кость среди повисшей тишины. — Потому что меткое оскорбление пускает корни.
"Так у тебя есть ещё?" — поинтересовалась она. "Есть", — сказал я. — "Твоя старая мамаша настолько безмозглая, что решила прибить птицу, сбросив её со скалы". Затем я выстрелил, и стрела попала ей в глаз. Признаюсь, что это вышло случайно, ведь тогда я не так ловко стрелял из лука, а на самом деле целился в ногу.
Она завизжала и спросила, достаточно ли я разозлился, чтобы драться, и я ответил, что у меня есть ещё несколько оскорблений. На это она закричала ещё громче, и сказала, что я могу идти прочь, но она была бы мне очень обязана, если я отправился куда угодно, лишь бы не на её холм. А потом она убежала.
Хохот и стук по столам продолжались так долго, что даже Верховный король встал и поднял руки, потому
— Хорошая сказка, — объявил он, широко улыбаясь. — Хороша настолько, что заслуживает геройского угощения на этом пиру, потому что я сомневаюсь, что мы услышим что-то лучше, чем история про то, как победить тролля оскорблениями.
Рёв подтвердил его слова, а в это время женщины начали разносить мясо. Девушки игриво поглядывали на него, а одна даже подмигнула, от их мускусного запаха пота и округлых форм под юбками у Олафа в штанах стало тесно.
— Теперь я не сомневаюсь в той истории, когда Обетное Братство обрело всё серебро мира, — добавил Маэл Сехнайлл, усаживаясь на кресло.
— Имея такие богатства, — резко возразил Гилла Мо, — почему же один из них оказался в такой жалкой компании и так далеко от дома?
— Один наградил нас всем серебром мира, — ответил Воронья Кость. — Но он не обещал, что мы сможем сохранить его.
Меартах хихикнул, словно ветерок пронёсся сквозь красные листья.
— Так всегда случается с языческими богами, — произнёс он набожно. — Не сомневаюсь, что именно поэтому ты и пришёл к Христу.
— Без сомнения, так и есть, — вмешался Мурроу, ухмыляясь.
— По крайней мере, один из вас троих не напрасно ест мясо в моём зале этим вечером, — произнёс Гилла Мо, и Воронья Кость уловил небольшое ударение на выражении "в моём зале". — Короли со всей Ирландии собрались здесь и наблюдают за тобой, скальд, — так какой же дар на этом пиру ты можешь преподнести Верховному королю?
Гьялланди откашлялся и поднялся, он сжал руку в кулак и прижал к сердцу. А затем поведал историю о Брисингамене, которая оказалась довольно подходящей.
Брисингамен — истинное имя, хотя его называли еще Слезами солнца, но эти имена люди одинаково избегали упоминать. Так называли прекрасное ожерелье, созданное четырьмя братьями-гномами Брисингами в тёмной пещере. Богиня Фрейя, увидев однажды это украшение, так страстно возжелала обладать этим ожерельем, что согласилась бы отдаться братьям. А может быть, само ожерелье завладело Фрейей.
Искусный сказитель мог заработать лучшее место у огня, добрый кусок мяса или увесистый браслет на запястье, рассказав эту историю, но так бывало не всегда. Иногда рассказывать её было просто опасно, в зависимости от того, кем были слушатели.
Для христианского жилища, где среди слушателей были женщины и дети, в этой истории содержался намёк на похоть, из-за чего глаза детей округлялись, а женщины прикрывали рты головными платками, чтобы подавить возгласы восторга и ужаса.
В зале, где собрались люди, верные старым богам, находчивый скальд вполне мог рассказать эту историю, а если он всё же осмеливался, то мог превратить похоть Фрейи в благочестивую жертву, например, как Один, что висел на Мировом древе, или когда он отдал один глаз великану Мимиру, чтобы испить из Колодца мудрости. А иначе, женщины, блестя глазами из полутьмы зала, не услышали бы о Королеве чародеек, повелительнице магии и хозяйке тайны сейдра. Если скальд был достаточно смел и сообразителен, чтобы не обидеть этой историей слушателей, то он благополучно покидал пиршество, и отправлялся дальше, живым и здоровым, с румяным лицом, без синяков и кровавых соплей.