Восьмой ангел
Шрифт:
С чего вдруг это сорвалось с языка? Какой Мурманск? Что она там забыла? И не собиралась, и в мыслях не было…
Второй раз этот город прошелся по ее судьбе безжалостным танком, размолов в труху налаженную жизнь. Первый раз — Леша, его гибель, и второй раз, пятнадцать лет спустя, она сама едва осталась жива. Зачем? Не лучше ли было погибнуть там, на Сейв-Вэре, вместе с близнецами, семьей Шубиных, съемочной группой, вертолетчиками… Мертвые не враждуют. И не было бы сейчас этого позора с изгнанием с
Да, но именно там, в Мурманске, она обрела Макса…
Обрела и тут же потеряла. Где он? В далекой и, наверное, опасной Африке. Приедет, узнает, что с ней случилось. И что тогда? Поймет ли? А если то несчастье, которое она несет, обрушится и на него? Получается, что никто, никто из тех, кто с ней в последнее время общается, не выходит сухим из воды. И эти голоса в ее голове… Хороша же она будет к возвращению любимого, невменяемая, зашуганная, пугающаяся собственного отражения в зеркале…
Машка продолжала что-то возмущенно лопотать о том, что если на нее будут давить, то она пошлет всех и все, и уйдет из газеты, которая обрыдла ей до крайности, и станет писать женские романы про любовь-морковь…
— Маш, не пори горячку, ладно? — снова попросила Ольга подругу. — Пусть все немножко успокоится.
И тут же раздался новый звонок, на сей раз и впрямь от Шульгина.
— Лелька, ты там как? Давай срочно собирайся, ну, там, глазки-губки подмажь, чтоб выглядела, как в телевизоре! О программе весь город гудит, как я и говорил! В семь в универе на геофаке встреча студентов с Ольгой Славиной! И эту встречу будет снимать наше кабельное телевидение. Они ребята отчаянные, ни от кого не зависят, а смотрит их весь город!
— Витя, ты что, какая встреча? Я не пойду!
— Пойдешь-пойдешь! А я еще и масла в огонь подолью, расскажу о сегодняшней панике, о том, как меня с работы поперли! Леля, ну мы же без боя не сдадимся?
— Витька, по-моему, это плохая идея…
— Отличная! Я тебе говорю! Давай, не кисни! Заеду ровно через два часа.
Ольга стояла перед зеркалом, вглядываясь в собственное отражение, и не узнавала себя. Турецкий загар, еще пару дней назад ровный и сладко-шоколадный, приобрел зеленоватый оттенок, какой случается на месте начавшего проходить синяка. Глаза окаймила темная с желтизной пыльная пенка. Ее очень хотелось смыть, оттереть, отшкрябать, но ни мылу, ни губке, ни полотенцу она не поддавалась. Губы странно усохли, будто спеклись, и от их углов стекали вниз две грустные темные ленточки.
Неужели это я? — равнодушно подумала Ольга. — Этой женщине там, в зеркале, лет пятьдесят… Так бывает? Когда я последний раз смотрелась в зеркало? Вчера, перед эфиром. И вчера это была еще я. А сейчас? Приедет Макс, увидит меня такую… Зачем я ему? Зачем мне вообще жить? Не будет меня — не будет проблемы. У всех все наладится. Дело в том, что я просто не хочу больше жить. Не хо-чу.
– Смерть так же драгоценна,
— Да? — удивилась Ольга. — И кто же это решает?
— Ты. Ты решила это давно, когда только собиралась на Землю. Здесь очень нужна твоя помощь.
— Чем я могу ей помочь? Разве тем, что уйду. Стану травой, камешками, песком.
— Человек и Земля — это единая сущность, одна система. И все, что делаешь ты, отражается на структуре планеты. Разве ты не изменилась после того, как на Сейв-Вэре рушились скалы? Разве ты не чувствуешь, как переменился мир?
— Еще бы, — горько усмехнулась девушка. — Я теперь — прокаженная, и все, кто касается меня, — тоже заболевают.
— Или — тоже начинают понимать то, что уже поняла ты?
— Я? Как раз все дело в том, что я ничегошеньки не понимаю.
— Разве? А тебе не приходило в голову, что маяк никогда не ставят в светлых местах? И, может быть, твое единственное предназначение — светить туда, где темно?
— А близнецы? А остальные? Те, кто погиб?
— Они сделали свою часть дела, теперь — время за тобой. Последние дни тебе плохо, ты беспокоишься и тревожишься, но неправильно истолковываешь все это.
— Неправильно? Я знаю, что просто схожу с ума.
— Это — ложный посыл, не бойся его. Твое беспокойство — это тревога не о себе, это — опасение за судьбу планеты.
— Что? Причем тут планета?
— Разве тебе безразлична судьба партнера?
— Макса?
— Земли. Планета — партнер любого из вас, людей, она нуждается в тебе так же, как ты в ней.
— Тогда почему все происходит так? Разве Земле нужно, чтобы я страдала?
— Не стоит думать, что твоя жизнь — это наказание за что-то. Земля — не пристанище грешников. Земля — это место строительства рая.
— Именно поэтому здесь так много зла. И оно сильнее, изощреннее, пронырливее, чем добро! Почему так? Почему это допускает Бог? Или, как ты говоришь, Дух? Почему он не защищает наши души?
— Потому что за них никто не борется.
— Как это?
— Зло — это то, что создано самим человеком, а не кем-то коварным и всемогущим! Тьма не в щупальцах коварных пришельцев и не в кознях дьявола, она — в ваших головах. Зло и добро, как и тьма и свет — внутри вас. И только вы решаете, чему из них суждено проявиться. Вы определяете необходимую меру равновесия, а вовсе не сражающиеся за ваши души ангелы и демоны. И означает это единственное — зло победимо, и вы вполне властны над ним. Помнишь, ты была маяком?
— Да, но мне было очень страшно…
— Чего ты боялась? Ты — на скале! Ни волны, ни ветер не могут причинить тебе вреда. Шторм и острые камни опасны для заблудившихся во мраке, но не для маяка!
— В смысле?
— Свет маяка указывает безопасный путь к гавани. Именно для того их и ставят.
— Но я сама не знаю, где эта гавань. Кто покажет путь мне?
— Место уже называлось, вспомни. Новый Иерусалим.
— Только где он находится, одному Богу известно…