Восторг
Шрифт:
– Я подумал, ты захочешь, чтобы они были на мне. Тогда, в ресторане… чтобы ты не видела мое лицо.
– Я не поэтому попросила оставить их себе. Ты не некрасив для меня, Матиас… ни в коем случае. И ты не должен прятаться.
Странно, но он знал, что это ее отношение долго не продлится. У него возникло чувство, что чем больше он будет вспоминать, тем хуже будет становиться его портрет… как в случае с детской раскраской – тебе кажется, что ты рисуешь вполне красиво, а в итоге получается какой-нибудь Майк Майерс[96].
– Я загнал его в угол, – услышал Матиас свой голос. – Я пошел к классному
– О боже, Матиас…
– …но потом выпустил кота из мешка, и заработало государство. Когда я сообщил ему о том, что выдал его тайну, у него случался сердечный приступ прямо на моих глазах.
– И поэтому ты думаешь, что убил его? Матиас, ты не сделал ничего плохого.
– Нет, сделал. Я наблюдал, как он умирает. Я не позвонил 911, не побежал за помощью, я стоял там и наблюдал, как он рухнул передо мной на пол.
– Ты был жертвой домашнего насилия и испытывал шок. Ты не виноват…
– Я сделал это целенаправленно.
Сейчас она снова нахмурилась.
– Я не понимаю.
– Мне было плевать, что он делал со мной. Это дерьмо было скорее источником раздражения. – Он пожал плечами. – Само решение рассказать все было для меня умственным упражнением. Понимаешь, я знал его. – Матиас постучал по виску. – Я знал его образ мышления, вещи, от которых у него поедет крыша. Ему нравилась его злоба и чувство власти надо мной. Он был таким крайне посредственным парнем, который дни напролет работал с безмолвными животными и кукурузой… А когда он имел дело со сверстниками, вылезал его комплекс неполноценности. Он говорил, что убьет меня, если я расскажу кому-нибудь, вот, на что он упирал. Секретность была так важна для него, и не просто потому, что жестокое обращение с детьми вне закона. Я знал, что доведу его этим и более чем просто остановлю насилие… я просто хотел увидеть, к чему это приведет.
– Хм, можно спросить. Как долго ты жил с ним?
– Моя мама умерла при родах.
– Значит, всю жизнь.
– Какое-то время я жил в другом месте, но потом вернулся к нему.
– Когда ты был маленьким?
– Ага.
– И ты не думал, что был всего лишь маленьким ребенком, который спасал себя?
– Это был конечный результат, а не мотив. И это поразило меня сильнее всего.
Мэлс покачала головой.
– Думаю, тебе нужно быть более милосердным по отношению к себе.
О, черт, она не поймет его. Он видел это в ее взгляде… она составила о нем свое мнение и ничто не изменит его.
– Матиас – не мое настоящее имя.
– А какое?
Он вспомнил его. Во время завтрака.
Смотря на нее долгое время, он блуждал взглядом по ее лицу, шее, стройному телу… а потом вновь вернулся к ее умным глазам.
Он не даст ей такой информации. Он просто не может.
В последовавшем молчании, он ощутил настойчивую нужду снова оказаться с ней наедине, и не в публичном месте. В его номере. В той гостиничной кровати, простыни которой пахли лимоном. Он хотел получить какую-то часть нее, прежде чем уйдет, будто она была его лекарством, благодаря которому он проживет чуть дольше.
Потому что он скоро
И это не паранойя. Это… неизбежно, как и его прошлое.
– У меня мало времени, – тихо сказал он. – Я хочу быть с тобой прежде, чем исчезну.
– Куда-то собираешься?
– Далеко, – ответил он спустя мгновение.
Глава 25
Мэлс перестала дышать, когда ее охватила жуткая уверенность в том, что Матиас был пропавшим без вести, несмотря на водительские права и предположительно-его-дом: стоя перед ней, смотря ей в глаза, он выглядел так, будто был не в этой комнате.
Здесь – на короткое мгновение, потом исчезнет – на вечность.
– Почему ты уезжаешь? – Когда он просто покачал головой, она спросила: – Поэтому ты не называешь мне свое имя?
– Нет, потому, что оно не имеет значения. Это просто буквы. Я не был этим человеком на протяжении многих лет, поэтому имя просто-напросто не существенно.
– Я в этом не уверена. – Когда Матиас пожал плечами, она была вынуждена настаивать. – И тебе не нужно никуда уезжать.
С одной стороны, Мэлс не верила, что людям дано видеть будущее, и значит, если он уедет, то это будет его собственный выбор… и это решение можно отменить в любой момент. Он может.
Но… проблема с этим аргументом в том, что она тоже ощущала это – предчувствие, что их не ждало «долго-и-счастливо». Они встретились благодаря аварии, их жизни столкнулись друг с другом, и, равно как и столкновение длилось считанные мгновения, так же будет и с ними.
До конца вечности им останутся лишь ранения.
У нее возникло жуткое предчувствие, что она никогда не забудет этого мужчину.
– Как долго?
– Не знаю.
Спрыгнув со стола, Мэлс подошла к нему и обхватила руками, положив щеку на его бьющееся под ребрами сердце. Когда он обнял ее в ответ, Мэлс задумалась, почему именно к нему она испытывала такую сильную привязанность. Те, другие, обычные, не смогли достучаться до нее.
Но этот мужчина…
Матиас отклонился и коснулся ее лица.
– Я могу поцеловать тебя здесь?
– Ты имеешь в виду в щеку или в этом конференц-зале?
– Ну, ты работаешь здесь, и…
Она прижалась к нему губами, обрывая на полуслове. Кому какая разница, где они были. Отношения между коллегами в этом здании – явление обычное, сюда частенько приводили мужей, жен, любовников.
К тому же, если босс мог домогаться ее, значит, и она может целовать мужчину, которого действительно хотела, под этой крышей.
Закрыв глаза, она запрокинула голову и снова коснулась его рта, позволяя себе задержаться на его губах. И когда Матиас поцеловал ее в ответ, она пожалела, что не может захватить это мгновение и, каким-нибудь образом, сделать его материальным, превратить во что-нибудь, что она могла держать в руках или спрятать в безопасном месте, а потом перейти к следующему комочку глины.
Рука Матиаса уверенным движением скользнула на ее затылок, захватывая контроль. И когда его язык лизнул ее между губ, Мэлс открылась ему, жалея, что они не в уединенном месте, огонь вспыхнул внутри нее, рикошетом отдаваясь от стен ее тела, быстрее, горячее, быстрее, горячее…