Война
Шрифт:
Я кликнул вестового, отправил его за Бришером. Шутейник тоже намылился уйти, но я остановил, вынул из ящика свернутый в трубку рисунок эльфа по имени Хват, который исполнил не так давно мой несостоявшийся убийца, а ныне — шпион в логове Ренквиста — Валтор. Достал и прочие рисунки… Нагих женщин Валтор рисовал со вкусом и со вкусом же раскрашивал пастелью: тощих он не любил, его женщины — полногрудые и крутобедрые, манящие, зовущие, обязательно с возбужденно торчащими сосками, приковывали взгляд. Пир женской плоти. Фестиваль! Я развернул рисунки, и мы с Шутейником на минуту оказались
— Торнхелл!
Амара стояла за спиной, в руках — поднос со снедью. Ноздри расширились, глаза — горят.
— Это по работе, — откликнулся я совершенно автоматически.
— Торнхелл!
Я испугался, что поднос со всем содержимым в единый миг окажется на моей голове. Эмоции у женщин всегда бегут… впереди рассудка.
Поднял руку, сказал — «Тш-ш-ш!»
И вкратце пояснил свою затею с газетой и раскруткой Валтора как модного живописца, а газеты — как вместилища срамных — но таких притягательных картинок, которые поедут по всем городам и весям, работая как манок для моей пропаганды. Однако ноздри ее трепетали. Она стукнула подносом о край стола, двинула его на рисунки, почти смяв их, фыркнула, как большая пантера, тряхнула коротко стрижеными волосами… и ушла.
— Женщины… — задумчиво проронил Шутейник. Он понимал. Имел значительный опыт. Женщины — все собственницы, за редким, исчезающее редким исключением.
Внизу, на втором этаже, громко стукнула дверь.
— Отправь рисунки дядюшке Рейлу, — сказал я. Выбрал из десятка красоток одну, брюнетку с клубничными ягодицами, которые притягивали мой похабный мужецко-шовинистический взгляд, сделал отметку чернилами. Затем пронумеровал все прочие рисунки. — Публиковать — тогда, когда я скажу. Вот эту — в ближайшем выпуске. И подпись… — Я придумывал на ходу псевдоним для Валтора. — «Неистовый Мачо».
— Мачо?
— Да, слово из моего мира.
— А что оно означает?
Я задумался.
— Ну… самоуверенного и самодовольного… чудака.
Мир Санкструма — мир по преимуществу патриархальный, нравится это кому-то или нет, дела здесь обстоят именно так. Деньги и влияние сосредоточены в большей степени у мужчин, и мужчины решают — а стало быть, моя газета должна быть популярна именно у сильной половины. Потом, в мирное время, подумаю и о равноправии, введу газеты для дам, что-нибудь гламурное, да и о равенстве полов задумаюсь. Но пока — война. А на войне все средства хороши.
Вернулся из приемной Блоджетт, поцокал языком, увидев похабные картинки. Я знаком велел ему присесть да поесть. Он подчинился — как видно, не завтракал с утра, весь в делах, присел на торец стола, большую часть которого занимал огромный сундук.
Я подумал, что теперь безотлагательных дел будет становиться все больше, и если не сплавлять часть их на помощников, я рискую бегать как та белка в колесе, все двадцать четыре часа в сутки, и все равно времени мало будет.
Левой рукой я хватал нарезанный Амарой хлеб и мясо, ел, правой составлял заметку про нашего Хвата. Пока сидел в плену у прозреца, я не мог действовать, но мог — думать, и это было мое единственное развлечение и терапия,
Гаер прочел, хмыкнул. Блоджетт цокнул языком:
— Хитрая затея!
— Сработает ли, мастер Волк?
— Обязательно. Только конченый идиот не клюнет на мою приманку, а эльф не идиот. Сумасшедший — может быть, но не идиот. Любопытство же присуще всем расам. Он обязательно решит взглянуть, и мы… Это единственный наш шанс поймать Хвата.
И мертворазум эльфийского леса мне не простит, если я упущу Хвата. И Эльфийская тоска расползется и все мои усилия пойдут прахом.
— Учти, Шутейник, — повторил я, — у нас будет лишь одна попытка. Сколько у тебя сейчас людей?
— Двенадцать. И три хогга. Все — заслуживают наивысшего доверия.
— Хорошо. Будем считать, этого хватит. Покажешь им портрет, они должны крепко запомнить эту харю, запомнить до каждой черточки, каждого изгиба. Помни — эта тварь умело маскируется.
— Когда печатать статью?
— Я скажу, когда окончательно будем готовы. Скорее всего, следующая неделя, но, может быть, и раньше, намного раньше. Да, еще. Мне нужен свежий труп. Можно утопленника, но обязательно бодрого, не разбухшего.
Шутейник ни капли не удивился, а Блоджетт поперхнулся вином.
— Человека? — осведомился гаер деловито.
— Да.
— Как скоро, мастер Волк?
— Послезавтра. Труп не должен носить следов разложения. Он должен быть… свежачком. Если есть раны — замаскировать, переодеть в свежее. Это должен быть труп, внушающий всяческое доверие. Труп, хм… делового человека.
— Мужской, стало быть?
— Да. Труп в одежде небедного горожанина, купца. Тайно доставить его в Варлойн, положить на ледник. Дальше я скажу, что делать.
— Сделаем, мастер Волк. Эх, наступают горячие денечки. Прощайте, мои гривуазные* куплеты!
В штанину ткнулось что-то мягкое, я сунул руку под стол и нащупал сперва уши, затем толстую холку, и почесал ее малость. Кот довольно сказал «Ур-р-р», и куда-то убрел.
Я бросил взгляд на гаера:
— Помнишь Прядку?
Он потрогал кривой, плохо заросший шрам на лбу.
— Кто ж ее забудет! Мне по головешке кружкой, а вам бутылкой прилетело! Ладушки-воробушки!
— В трактир «Счастье» надо отправить своего человека либо хогга, я уже говорил как-то… Валтор будет туда наведываться…
— Помню, мастер Волк. Все будет сделано. Сегодня же отправлю.
Тайный приказ Шутейника — студенты да хогги из тех, кого он знает лично, за кого ручается. На первых порах — сойдет.
— Ох! Господин… Торнхелл… — вскричал Блоджетт, порываясь встать.
— Что такое?
— Кот… ваш кот! Убийца! Тычется мне в ногу!
— А. Свет Ашара… Так почешите ему за ухом. Он за этим и тычется. Чешите-чешите, иначе не отстанет. И не бойтесь, своих он не трогает, правда.
Блоджетт, однако, бросил руки на стол, сел прямо, как стрела. Я лишь усмехнулся.