Враг моего врага

Майерс Александр

Даниил нашёл их во время разведки, нанёс на карту. Три входа, два из которых — ложные, забитые камнями. Третий — рабочий, достаточно широкий для четверых.

Мы идём гуськом. Я первый, за мной — Даниил, потом Кабанский, потом Цыпа. Замыкает Фёдор — с переводчиком на шее и такими круглыми глазами, что их видно даже в темноте.

— Федя, дыши, — шепчу. — Ты нужен мне живым и адекватным.

— Я адекватный, — шепчет он в ответ. — Просто… я никогда не участвовал в подобных операциях.

— Считай это полевой практикой, — хмыкает Кабанский. — Потом напишешь монографию.

Тоннель выводит к развилке. Налево — тупик, направо — основной маршрут. Дальше — подъём, потом — горизонтальный участок, и мы окажемся прямо под командным пунктом матки.

Вверху — гул. Движение, топот сотен лап. Армия бурых — прямо над нами. Сверяюсь с часами. Наши уже должны во всю разворачивать бурную деятельность. Слежу за минутной стрелкой — три минуты. Сто восемьдесят секунд.

Потом раздаётся грохот. Сверху, со стороны севера. Крики, лязг, гул боя. Котов начал. Его бойцы плюс союзные муравьи атакуют с двух направлений. Шумно, ярко — как и договаривались.

Земля под ногами вздрагивает. Армия бурых двигается, уходит к северу, к месту боя. Именно то, что нам нужно.

Жду ещё две минуты, пока гул не стихает.

— Пошли, — командую.

Поднимаемся. Тоннель выводит в широкую камеру — командный пункт. Земляные стены, укреплённые смолой, высокий потолок. В центре — матка.

Она огромна. В три раза крупнее любого бурого, которого я видел. Тело — длинное, сегментированное, покрытое тёмным хитином с золотистым отливом. Голова — массивная, с фасеточными глазами, которые переливаются зелёным и жёлтым. Жвалы — каждое размером с мою руку.

Вокруг неё — элита. Два десятка крупных бойцов, на голову выше обычных. Остальных увёл бой, но эти — остались. Телохранители.

Они

замечают нас.

Первые двое бросаются сразу. Цыпа встречает. Кулак с кастетом впечатывается в хитиновую голову, и муравей отлетает к стене. Даниил работает шпагой — быстро, точно, в щели между пластинами хитина.

Кабанский бьёт мечом — широкими, размашистыми ударами, разрубает ноги и усики.

Я — прямо к матке. Бита наготове, макры внутри гудят от возбуждения.

Элита встаёт стеной. Пятеро между мной и маткой. Бью первого — бита с макрами проламывает хитин, как яичную скорлупу. Второй бросается сбоку — уклоняюсь, бью снизу. Третий — хвост скорпиона из кольца, жало в горло.

Пробиваюсь. Метр за метром, удар за ударом. За спиной — Цыпа, рычит, как медведь, разбрасывает муравьёв направо и налево. Даниил — справа, шпага мелькает, как молния. Последний телохранитель падает. Я стою перед маткой.

Она не двигается. Не атакует. Смотрит на меня — огромными глазами, в которых отражаются сотни маленьких меня.

Направляю биту. Макры внутри пульсируют — чувствую связь, канал, как с крабом, только мощнее. Матка — не просто существо, она — узел, ретранслятор, центр управления целой колонией.

Посылаю импульс. Контроль. Подчинение.

Матка вздрагивает. Её глаза на мгновение вспыхивают зелёным — и гаснут. Она сопротивляется. Давит в ответ — мощно, тяжело.

Давлю сильнее. Вкладываю всю энергию, что могу в свою волю. Макры в бите раскаляются, я чувствую жар в ладонях. Пот течёт по лицу, руки дрожат.

Матка оседает. Не падает — именно оседает, будто из неё выпустили воздух. Глаза тускнеют. Сопротивление слабеет. Но взять под полноценный контроль её всё равно не выходит.

Или камни слишком слабые, или я ещё не развился до таких приёмчиков. Но тем не менее у меня получается заставить её не двигаться

— Есть, — хриплю. — Она не под контролем, но этого достаточно, чтобы она не атаковала и не звала подмогу. Фёдор, переводчик сюда!

Федя выскакивает из-за Кабанского — бледный, дрожащий, но с переводчиком на шее. Подбегает, активирует устройство.

И тут — звук. Отовсюду. Топот, скрежет, щёлканье. Из каждого тоннеля, из каждой щели — это лезут бурые. Десятки, может, сотни. Те, что остались на периферии, те, что не ушли к северу. Они чувствуют, что матка в опасности, и возвращаются.

Нас окружают. Плотным кольцом, всё теснее, всё ближе. Цыпа, Даниил, Кабанский встают вокруг меня и Фёдора — спинами друг к другу, оружие наготове.

Кольцо сжимается. Двадцать метров. Десять. Пять.

— Господин, — дрожащим голосом говорит Фёдор. Переводчик на его шее мигает, пищит, выдаёт сигналы. — Матка… она хочет что-то сказать.

Глава 15

Фёдор стоит и весь трясётся, от коленей до губ. Могу его понять, перед нами матка, а вокруг её верные телохранители, которые берут нас в кольцо. Но артефактор держится из последних сил, и за это я его уважаю. За время, что служит мне, он явно вырос и стал куда храбрее, да и сильнее.— Она… повторяет один и тот же сигнал. Похоже на… — он сглатывает и неуверенно добавляет: — приветствие?— Ну, давай поздороваемся, — пожимаю плечами.Федя щёлкает чем-то на артефакте — тот пищит и выдаёт серию щелчков. Матка дёргает усиками — хотя в её случае это усищи толщиной с ветки. Глаза продолжают переливаться зелёным, но уже без агрессии. Скорее — с напряжением, будто она пытается распознать наши намерения.И, как ни странно, её я тоже могу понять. Мы для неё — враги.Цыпа стоит слева от меня. Кабанский справа. Даниил дышит тяжело, но слегка улыбается.— Похоже, ей тоже интересно, — шепчет он. — Никогда не видел, чтобы бурые так себя вели.— Никто не видел, — бормочет Давид.Матка издаёт долгий, протяжный звук — низкий, вибрирующий, от которого дрожит земля под ногами. Я готовлюсь в случае чего трансформироваться и прикидываю, как прикрыть своих и при этом самому тут не скопытиться.Потому что эта муравьиная царица всё равно остаётся опасной, и мы понятия не имеем, чего от неё ждать.Матка склоняет голову. Её жвала размером с мою руку медленно раздвигаются. Усики дрожат. И я чувствую, как она пытается что-то передать.— Федя, давай перевод, — говорю я. — Пусть говорит, а мы послушаем.Проскорпионов кивает и что-то тычет на своём переводчике.Первые несколько минут — какая-то каша из звуков. Артефакт выдаёт рваные слова, бессвязные, вперемешку с щелчками и шорохами. Фёдор морщится, крутит настройки, что-то бурчит себе под нос.— Частоты не совпадают, господин. Её речь отличается от рядовых бурых. Прибор пытается адаптироваться.— Поспеши. А то, может быть, это обманный манёвр и сюда уже торопится её армия, которую мы с таким трудом отвлекли, — говорю спокойно.Фёдор с маткой обмениваются сигналами, переводчик щёлкает, а я стою и смотрю в её огромные глаза, в которых отражается моё лицо, разделённое на сотню маленьких Сев.— Она говорит… — Федя оживляется, вытирает лоб рукавом. — Она спрашивает, кто мы такие и почему сражаемся с ними.— Ответь: я — союзник чёрных муравьёв и предводитель людей в этой войне. Я пришёл, чтобы понять, почему воюют бурые.Пауза. Матка щёлкает. Переводчик выдаёт:— Война… не война. Это охота. Мы охотимся. Мы всегда охотимся.— На кого? — спрашиваю я, и Фёдор переводит.— На всех. На тех, кто ест наш металл.Я переглядываюсь с Даниилом — тот пожимает плечами. Фёдор крутит настройки, пытается уточнить.— Она про тот металл, что мы добываем и продаём городским муравьям? — уточняю я.— Мы едим его. Наши дети едят его. Кислота делается из него. Без металла мы умираем, — отвечает матка.Теперь понятно. Всё как у людей — сводится к ресурсам. Они воюют не потому, что им нравится убивать, просто им нужна еда.— Так можно было просто договориться! — восклицаю я.Матка издаёт звук, который переводчик не может обработать. Фёдор вслушивается в сигнал и хмурится.— Кажется, она не понимает слова «договориться», — говорит он растерянно. — У них нет такого понятия. Артефакт не может перевести, потому что в их языке нет аналога.— Значит, объясни, что значит договариваться. Типа, две стороны могут найти решение, которое устроит всех. Что не обязательно убивать друг друга.И тут начинается самое трудное.Фёдор пытается объяснять. Матка слушает, склонив голову. Вокруг нас собираются бурые — не только элита, но и простые воины. Они замирают на месте и слушают. Дышат, скребут лапами, но не двигаются.Проходит час. Другой. Мы сидим в пещере, вокруг нас — стена из хитина, а мы пытаемся проломить языковой и культурный барьер.— Они не знают, что такое «обмен», — говорит Фёдор, утирая пот. — Они знают «отнять» и «добыть силой». Они понимают иерархию — главный приказывает, подчинённые выполняют. Но обмен, торговля, дипломатия… для них это пустота.— Всё как у нас, — усмехается Даниил.— Расскажи ей про наших союзных муравьёв, — говорю я Фёдору. — Про то, как мы с ними работаем. Как они получают защиту, сахар и тот же металл в обмен на их товары.Федя переводит. Глаза матки вспыхивают зелёным — ярче, чем раньше.— Она спрашивает… — Фёдор запинается. — Она спрашивает, не болеют ли наши муравьи. Не умирают ли. Мы действительно их не убиваем?— Скажи: нет. Мы их кормим, даём ресурсы, они становятся сильнее.Долгая, тяжёлая пауза. Матка молчит. Все бурые вокруг замирают, будто превращаются в статуи.— Она не верит, — говорит Фёдор. — Но хочет увидеть.— Увидит, — киваю я. — Пригласи её делегацию.Время идёт. Третий час переговоров превращается в четвёртый. От напряжения у меня болит голова, во рту пересохло, а воду, что была с собой, мы уже выпили. Но мысль, что можно закончить войну без полного истребления бурых, держит меня на месте.Я объясняю, как заключают договоры, что такое торговля. Матка слушает. Её попытки понять наши концепции явно идут со скрипом, но она старается.И тут Клац, который всё это время сидел рядом со мной, вдруг решает, что ему скучно.Он замечает крупного бурого воина — одного из охранников, стоящего неподалёку. И видимо, думает, что это отличный момент для знакомства.— Клац! — шиплю я, но поздно.Мелкий засранец подскакивает к бурому и начинает елозить клешнями по его жвалам — на манер того, как союзные муравьи приветствуют друг друга.Бурый замирает. Его голова дёргается, он поджимает усики. Муравей явно не понимает, что происходит.— Клац, назад! — пытаюсь управлять им как собакой.Вскакиваю, но всё происходит слишком быстро.Бурый воин разворачивается к крабу. Его брюшко сокращается, и я вижу, как на челюстях выступает густая, зеленоватая жидкость. Он плюёт кислотой — смачный шлепок накрывает Клаца, попадает ему на голову и грудь.Краб отскакивает, часто щёлкая клешнями. Падает на спину, беспомощно шевеля лапками. Кислота шипит, от Клаца валит дым.И тут я вижу, как краб начинает меняться. Мутировать так же, как от кислоты чёрных муравьёв… Но в то же время совсем иначе.Матка поворачивает голову и с любопытством смотрит на моего питомца.Даниил приподнимает шпагу. Фёдор пятится, прижимая переводчик к груди. Цыпа и Кабанский готовятся вступить в бой.— Твою мать, — рычу я. — Всё, переговоры провалились!* * *Симферополь, администрация, архив.Ольга замирает за стеллажом, прижимаясь

спиной к шершавым корешкам папок. Сердце колотится где-то в горле. Она узнаёт этот силуэт — грузный, с тяжёлой походкой.Губернатор Щеглов.Оля вжимается в стеллаж так сильно, что угол папки впивается в позвоночник. Зажимает рот рукой, старается дышать медленно, бесшумно. Не шевелится. Не издаёт ни звука. Если он её заметит — всё, конец.Объяснить, что она тут делает в одиночку, роясь в документах, не получится никак. А что, если он догадался, что она собиралась сделать? Да нет, тогда бы он отправил своих людей…Щеглов останавливается в дальнем конце архива, у секции с самыми старыми документами. Ольга осторожно, миллиметр за миллиметром, выглядывает из-за стеллажа.Губернатор стоит к ней спиной. Он роется в папках целенаправленно, не так, как роется человек, который что-то ищет наугад. Он явно знает, что ему нужно.Вот он вытаскивает одну папку — толстую, с выцветшими буквами на корешке. Листает. Суёт под мышку. Потом достаёт вторую, с соседней полки. Тоже листает, хмыкает и добавляет к первой.Затем выпрямляется, оглядывается. Ольга едва успевает отдёрнуть голову и снова вжаться в стеллаж. Щеглов движется к выходу, тяжёлые шаги раздаются в паре метров, не больше. Оля чувствует запах его одеколона, слышит, как поскрипывают половицы под его весом. Сердце стучит так громко, что ей кажется — он обязательно услышит.Щеглов проходит. Шаги удаляются, хлопает дверь, и архив погружается в тишину.Ольга не шевелится ещё минуты три. Просто стоит и слушает, как постепенно замедляется её пульс.Что он здесь забыл? Документы, которым больше ста лет. Торговые договоры прошлого века, земельные реестры, переписи населения, наследственные дела — да кому они сейчас нужны? Разве что…Разве что он мутит очередную махинацию. Присвоить чью-то землю, переписать границы владений, подбить старые документы под новую аферу. Щеглов — та ещё крыса, Ольга знает это не понаслышке. Уже многие его аферы вскрылись, и лишь вопрос времени, когда Сева и Ларин их обнародуют.Когда тишина становится абсолютной, она выдыхает. Вытирает вспотевшие ладони о юбку. И на негнущихся ногах выходит из своего укрытия.Секция, где рылся Щеглов, находится в самом тёмном углу архива. Оля подходит к полкам и оглядывает их.Всё старое, ветхое. Там, где Щеглов вытащил папки, остались зазоры — два прямоугольных промежутка в ряду других папок. Ольга осторожно вытаскивает те, что стоят рядом. Начинает листать — медленно, внимательно, пытаясь понять логику губернатора.Первый час поисков не даёт ничего. Она просматривает папку за папкой, слой за слоем, но всё это — рутина: пожелтевшие бумаги, бесконечные списки, описи, акты. Глаза устают, голова начинает болеть. Оля уже подумывает плюнуть и вернуться позже.Но потом ей попадается документ, который выбивается из общего ряда. Потом ещё один. И ещё.Она листает дальше.Да это же…Ольга улыбается. Усталость отступает, голова проясняется. Она перечитывает документ ещё раз, чтобы убедиться, что не ошиблась. Всё верно. Это то, что нужно. Доказательства!— С ума сойти… — шепчет она, убирая бумагу в потайной карман. — Сева будет доволен.* * *Клац лежит на боку, и я смотрю, как его панцирь трескается. Сначала я думаю — всё, конец. Кислота прожгла краба до внутренностей, и сейчас он просто умрёт у меня на глазах.Но нет, он и правда мутирует. Панцирь становится гладким, блестящим, с металлическим отливом.Клац затихает, потом его тело вздрагивает — раз, другой. Лапы краба удлиняются, на суставах проступают шипы.Он растёт прямо на глазах и становится размером с приличную собаку а-ля мраморный дог. То ещё зрелище…Панцирь темнеет до угольно-чёрного, и по нему пробегают прожилки — тускло-оранжевые, будто внутри течёт расплавленный металл.— Что за… — шепчет Кабанский.Бурые воины отшатываются. Тот, что плюнул кислотой, отступает на несколько шагов и прижимает усики к голове — у муравьёв это аналог испуга или уважения, я ещё не разобрался. Остальные расходятся, освобождая пространство вокруг краба.Я выхожу вперёд, медленно поднимаю руку.— Всем стоять, — командую. — Не атаковать.Клац переворачивается на ноги. Он стал выше, чем раньше, и выглядит теперь… ну, гораздо круче выглядит, если честно. Не Клац, а Клацище!Он поворачивает голову ко мне, смотрит, и я чувствую через связь с макрами волну эмоций. Удовольствие. Чистое, незамутнённое удовольствие.— Господин, — голос Фёдора дрожит. — Он… он в порядке?— Погоди.Я достаю биту. Направляю на Клаца и концентрируюсь. Макры внутри артефакта оживают, пульсируют, глаза вспыхивают зелёным. Я устанавливаю полноценную связь.Клац изменился до неузнаваемости. Ощущаю вокруг него густую энергию. И структура такая упорядоченная, похожая на магический конструкт, что-то вроде того, что показывал мне Фёдор на своих чертежах.Если бы я не знал, что передо мной живое существо, я бы сказал, что смотрю на артефакт. Через ментальную связь просачиваются образы. Клац сообщает, что ему нравится. Новое тело ощущается сильным, быстрым, мощным. Он хочет бегать. Охотиться. Драться. Он хочет показать бурым, кто здесь главный.— Нет, — говорю я вслух. — Никаких драк.Клац разочарованно щёлкает клешнями и приседает на брюшко. Как щенок, которому не дали погрызть тапки.— Обалдеть, — выдыхает Цыпа. — Можно его погладить?— Не сейчас, — вздыхаю я.Матка бурых наблюдает за всем этим. Её глаза переливаются, и я буквально кожей ощущаю её любопытство.— Федя, — говорю я не оборачиваясь. — Объясни ей, что это была случайность. Никто не нападал.Мы возвращаемся к переговорам. Это по-прежнему трудно — концепция сотрудничества даётся матке с таким скрипом, будто она пытается решить математическую задачу без знания цифр.Клац сидит рядом со мной — большой, обновлённый, довольный. Бурые воины поглядывают на него с опаской: ещё бы, только что был краб, а теперь вон какой лось.И, наконец, мы добиваемся прогресса. С трудом, но матка понимает, о чём мы твердим последние несколько часов.— Господин, — Фёдор оживляется. — Она говорит… она хочет попробовать.— Что именно?— Торговлю. Она предлагает обмен. Мы даём им металл, а они дают нам макры и кислоту.Макры и кислота. В самый раз. Особенно меня интересует кислота — думаю, Лев и мастер Глеб будут рады с ней поработать.— Условия? — спрашиваю я.— Для начала так. Она говорит — маленький обмен, чтобы попробовать. Если получится — можно будет больше. Не только макры и кислота. Другое.— Что другое?— Она не уточняет. Просто «другое», — пожимает плечами Федя.Я киваю. Это лучшее, на что можно было рассчитывать.Мы заключаем мирный договор. Не на бумаге, само собой — устно, на честном слове. Я обещаю доставить первую партию металла в течение нескольких дней. Матка обещает отвести армию и прекратить атаки на наших союзников.Обмениваемся заложниками. Это моя идея — союзные муравьи лучше понимают такое, чем концепцию доверия. Группа чёрных уходит с бурыми в их тоннели. Группа бурых отправляется в город чёрных.Бурые отводят армию. Матка приказывает — и сотни муравьёв снимаются с позиций и уходят вглубь Изнанки. Земля дрожит от топота лап, а я стою и смотрю, как отступает сила, которая ещё вчера могла уничтожить наших чёрных друзей.Котов появляется минут через двадцать — грязный, потный, с молотом из молний в одной руке и оторванным муравьиным усиком в другой.— Ну что, Сева? — орёт он ещё издалека. — Мы тут рубимся, как проклятые, а ты, говорят, дипломатию разводишь?— Уже развёл, — отвечаю я улыбаясь. — Война закончилась.Он подходит ближе, оглядывает разбегающихся бурых и присвистывает.— Обалдеть. Кто бы мог подумать, что войнушка закончится именно так. А я, честно говоря, думал, порубаю шестилапых как следует.— Хорошо, что всё закончилось миром, — говорю я.Ярослав хлопает меня по плечу — так, что я чуть не улетаю в стену от неожиданности.— Конечно, хорошо! Побить монстров я, и в других Изнанках могу. А торговать не с каждыми получится, да ещё и такими уникальными товарами. Так что ты молодец, Сева! Теперь у нас целых две муравьиные цивилизации в партнёрах. Ты вообще понимаешь, что это значит?— Понимаю. Это значит, что нам нужно много металла.— Добудем! — Котов задорно смеётся. — Ради такого дела я и сам копать пойду!Обратный путь через портал занимает секунды. Ира открывает его прямо из командного пункта, и мы выходим в поместье — уставшие, пропахшие муравьиной кислотой, но живые и, что важнее, с победой.Клац идёт рядом со мной. Его новые шипы царапают косяки, слуги шарахаются, Евграфыч аж поднос роняет. Я делаю пометку в голове: найти Клацу отдельное помещение побольше. Хотя бы сарай для начала.Я иду в гостиную, а там — Оля. Вот это да! Когда вернулась?Она стоит посреди комнаты с огромными глазами. Бледная, взволнованная, с папкой в руках. Увидев меня, она срывается с места и влетает в меня, чуть не сбивая с ног.— Сева! Сева, я такое нашла! Ты не представляешь!— Тише, тише, — я придерживаю её за плечи. — Успокойся. Что случилось?— Я была в архиве! И туда пришёл Щеглов! Сам, лично! Рылся в документах столетней давности!— И ты, конечно, осталась посмотреть, что он искал, — качаю головой и хочу сказать, что нельзя рисковать собой.— Конечно! — Ольга выпаливает это с такой интонацией, будто иного варианта и быть не могло. — И я нашла кое-что, Сева. Это… Ты должен это прочитать. Теперь этому извращенцу-губернатору точно конец. У нас на него компромат, который… В общем, такого компромата не было ни на кого в истории Крыма!Она протягивает мне папку. Я беру её, чувствуя, как внутри просыпается холодное предвкушение.— Ну, давай посмотрим, что там такого скрывает Щеглов…

Глава 16

Сажусь за стол в кабинете и раскрываю папку.

Оля стоит рядом, переминается с ноги на ногу, кусает губу. Ждёт моей реакции. Я вижу её волнение — она буквально дрожит от нетерпения.

Читаю.

Первый документ — земельный реестр. Старый, столетней давности, с выцветшими чернилами и полуистёршимися печатями. Но записи — разборчивые. Имена, даты, участки. И пометки на полях — свежие, сделанные синей ручкой. Почерк аккуратный, мелкий, видимо Щеглова.