Всадники
Шрифт:
О, да! В этой бесчестной игре он участвовал слишком долго. Продажные души, рабы и их подопечные — как с той, так и с другой стороны. Все! И те, кто гоняться за славой и те, кто им хлопают. Хватит!
Урос оглядел себя. Вот, он лежит. Вокруг него знакомые звуки и шорохи, и игра теней на стенах караван сарая. Мирно, просто, уютно. И Урос решил: «С этой минуты они будут моими товарищами. Те, кто спят вокруг меня, совсем не знают, что такое быть чавандозом. Среди них, мне не нужно будет расчетливо играть, сохраняя равновесие между удачами и неудачами, только ради того, чтобы в конце рассчитаться
А если он останется калекой — ну, и прекрасно.
Ни победить, ни опозорить, — что взять с калеки? Он будет жить рядом с другими, такими же, как и он сам. Люди идущие по одной дороге, одного племени и похожей жизни. Через долины и ущелья, через горные пики будет идти их маленький, бедный караван. И Урос будет среди них, в самой середине, на самой плохой лошади или даже на муле, нет, — на осле! — да, на осле, с клюкой в руках, будет ехать он и каждый будет ему улыбаться так, как улыбается Мокки!
Звезды больше не светили сквозь разрушенный купол.
И Урос успел подумать: «Даже небо отбросило свою гордость. Теперь оно счастливо!»
А потом потерял сознание.
Мокки зевнул, потянулся, вздохнул и почесал голову. Вообще-то ему хотелось поспать еще, но ничего не выходило: солнце и Мокки всегда поднимались в одно и то же время.
Первое, о чем он позаботился, были Урос и Джехол.
Хорошо, оба еще спят. Мокки прошел через караван сарай, в котором начали просыпаться люди, разбуженные слабым светом утра. Он вышел через большие, развалившиеся ворота наружу, потер слипшиеся во сне глаза. Солнце еще не взошло. Но скалы становились все светлей, а самые высокие пики окрасились в красный цвет первыми лучами. Было очень холодно.
Совсем рядом Мокки услышал журчание ручья. Он пошел к нему и умылся.
Вода была еще холоднее, чем воздух. Когда она высохла у него на коже, Мокки почувствовал себя полностью проснувшимся. Он поднял голову и внезапно застыл, словно зачарованный.
Там, в вышине, на вершинах гор пламенели безбрежные поля алых маков, созданные светом восходящего солнца. Мокки впервые видел, как наступает утро в таких огромных горах, и он не узнал рассвета.
В долине, небеса и земля просыпаются одновременно. Свет медленно заполняет собой весь горизонт. Потом небо превращается в одно, большое озеро света, а долина в ковер, из росы и травы.
А здесь, утро начиналось словно одним прыжком. Одна из гор стала ярко-розовой и засияла, отражая свет, в то время как другая — все еще была в темноте и на ней прятались тени ночи.
Мокки глубоко вдохнул ледяной воздух гор. Он словно опьянел. Ему захотелось смеяться от счастья, петь и кричать. Потрясенный он закрыл глаза. И почти тут же почувствовал дуновение тепла. Когда он вновь открыл их, солнце полностью вышло из-за гор и заняло свое законное место на небесах…
Солнце! Наконец-то…
Повернувшись в сторону Мекки, саис упал на колени. Все те слова и жесты, которые он знал с детства, и которые потеряли для него всякий смысл — сегодня обрели над ним странную силу. И в свете нового дня, в словах молитвы ему открылся новый язык, которым
Другие голоса повторяли его слова. Мужчины, опустившись на колени возле ворот и снаружи караван сарая, тоже молились. Но Мокки, прижав лоб к ледяной земле, был уверен, что слышит свой собственный голос, стократно отражающийся от пиков гор.
Когда Мокки поднялся, то увидел перед собой молодого мужчину, почти такого же высокого, как и он сам, но худого и горбатого. Его большие, печальные, миндалевидные глаза смотрели на него дружелюбно. Он заговорил, и тон его голоса оказался таким же мягким, как и его взгляд:
— Аллах наградит тебя, раз ты можешь в столь юном возрасте, молиться с таким пылом.
— Кто? Я? — воскликнул Мокки.
Печальные глаза улыбнулись ему в ответ. В них было такое теплое расположение, что Мокки смутился, почесал свою обритую наголо голову и ответил:
— Может быть… сегодня… Но это со мной впервые.
— Тем более, — сказал горбун. — Раз ты впервые молился с таким благочестием именно на моем бедном клочке земли.
— Что? — спросил Мокки. — Так ты господин этого дома?
Горбун тихо рассмеялся, и от его смеха у Мокки потеплело на сердце.
— Это слишком громкое слово для хозяина этих развалин, — сказал он. — Но это правда. Меня зовут Гхолам и мой отец, Хайдар, умер в прошлом году, оставив этот участок мне. А он получил его в наследство от своего отца, Фахрада, который построил этот караван сарай. Вот мой дед, он и был настоящий господин. Он был богат, и у него была власть. В те времена люди не знали грузовиков. Все материалы для постройки сюда поднимали на спинах ослов и верблюдов. Раньше, здесь останавливались на ночь настоящие, большие караваны. А сейчас тут все больше кочевники, которые встают лагерем поблизости. Да, ты и сам видел, что у меня за гости.
Беспощадный солнечный свет осветил большое здание из красной глины.
Ветхое и разрушенное оно действительно было кучей развалин. Люди, переночевавшие в них, деловито готовились к отъезду.
Мокки ударил себя по лбу. Как он мог оставить Джехола и Уроса одних, в этом хаосе?
Из ворот караван-сарая вышел худой, ободранный верблюд и осел, покрытый коростой, которых погоняли заостренными палками одетые в лохмотья мужчины. Собирались бедные караваны. Измученные животные были уже нагружены, а женщины привязывали своих детей на спину. Мокки пробрался к своим спутникам и вздохнул с облегчением.
Урос все еще спал, несмотря на шум вокруг.
Только конь показывал свое раздражение. Но как только он почуял знакомую руку, которая провела по его ноздрям, то тут же успокоился
— Подожди, подожди! — сказал ему Мокки мягко. — Все в свое время. Я скоро вернусь.
Но Мокки ошибался. Урос не спал, хотя и лежал с закрытыми глазами. Шум мгновенно вырвал его из лихорадочного сна. Пробуждение было отвратительным.
Вместо масляной лампы и ее приглушенного сияния, вокруг него оказался яркий свет дня. Огромный, заколдованный зал превратился в грязное помещение, затянутое паутиной, в котором какие-то нищие люди и их животные орали, блеяли, и мычали.