Все для меня

Маклафлин Хайди

Мне нравится работать врачом, но я этого не понимал до приезда в

Африку, где наконец-то обрел покой со своей личностью. Люди здесь благодарны за все, что я могу для них сделать. А я в свою очередь признателен им за то, что они доверяют мне самое ценное, что у них есть, - своих детей.

В самой клинике температура воздуха такая же, как и снаружи. Внутри настолько же душно, только еще пахнет антисептиком. Обри, наш новый штатный сотрудник, стоит ко мне спиной. На минуту я задерживаюсь и окидываю ее взглядом. Я пытался не пялиться вот так на других врачей, но давалось мне это с трудом.

В последнее время она часто мне снится, хотя я и стараюсь не думать о ней в таком ключе. Просто невозможно не таращиться на нее, потому что она

воплощение природной красоты, к которой многие женщины стремятся. Некоторые из подруг Джози и Кейтлин тратят кучу денег на то, чтобы иметь такие же светлые волосы, как у Обри, и глаза словно океан, и полные жизни, когда она улыбается.

Меня не должно к ней тянуть. Это неправильно. Она моя коллега и

друг, а я не могу себе позволить большего по отношению к ней. Я наблюдаю за тем, как она разговаривает с одной из медсестер - запрокидывает голову и смеется, - и теряюсь в догадках, О чем же они говорят.

С того дня как приехала Обри я стремился не оказываться с ней в одной комнате, но это было неизбежно. Мы много работаем вместе, неуловимо касаемся друг друга, подходя к пациенту, а от этих застенчивых. взглядов и робких улыбок у меня подгибаются колени. Она совсем не похожа на Джози. В миниатюрной Обри едва наберется пять футов роста. Рядом с ней я, наверно, кажусь Веселым Зеленым Великаном.

Тут Обри оборачивается к приемной и видит меня. Она реагирует мгновенно. Мне даже не нужно вглядываться в ее кокетливые глаза, потому что они говорят все сами. Я стараюсь вести себя не робко, но с треском проваливаюсь. Моя голова невольно опускается вниз, я улыбаюсь ей в ответ и оказывается вознагражден самым прекрасным румянцем, когда она краснеет. В эту минуту ее улыбка для меня сродни спасению.

Мне известно, что она сама из Южной Африки – ее родители американские миссионеры, - но родилась и выросла здесь. Я ни разу не видел ее с макияжем или уложенными всякими средствами волосами. Ее ярко-голубые глаза подчеркивают слегка загорелую кожу. Мне нужно больше времени, чтобы больше узнать ее. По крайней мере, мы можем быть друзьями.

Я забираю из протянутой мне руки стопку с историями болезней и прижимаю их к груди – этим простым движением я стремлюсь защитить своей самый ценный орган, которому нужно исцелиться и снова стать одним целым.

А после, кивнув головой, удаляюсь в свой импровизированный кабинет. Тонкие прозрачные лоскуты ткани, которые мы используем тут везде, образовывают стены. Впервые приехав сюда, я практически ничего не ждал, так что оказался приятно удивлен тем, с чем мне придется работать. И пусть этого не много, но для меня достаточно, чтобы обеспечить своих пациентов хорошим медицинским обслуживанием, и более чем достаточно, чтобы отвлечься от того, что происходит дома.

Мой день проходит относительно гладко, даже спокойно. я встречаю нескольких своих любимых ребятишек, которые уговаривают меня сыграть с ними в футбол после работы. И я не могу упустить возможности провести с ними время, потому что это одна из причин, почему я здесь нахожусь.

Сообщив Джози о переезде,

я знал, что она не согласится. Это была моя последняя отчаянная попытка спасти то, что ускользало сквозь: пальцы. Не буду врать, я так и видел, как она играет с этими ребятами и ценит то, что у него есть. Я хотел дать ему возможность научить их тому, что он знает, чему-то научиться у них. для меня это был бы беспроигрышный вариант: выполняю обязанности врача и родителя. Каким же я был эгоистом.

Я передаю Обри свои документы, снова избегая любых личных контактов, и выхожу на улицу оказываюсь в слепящем аду. Только сумерки подарят долгожданное облегчение, потому что солнце не будет лучами впиваться в твою кожу.

– Доктор, доктор, - кричит один из моих маленьких пациентов. Он машет мне рукой, подзывая к себе. Потом пасует мяч своему товарищу и, взяв меня за руку, вводит круг. Настолько я понимаю, он сообщает своим друзьям, что я тоже играю, когда дети разделяются на две команды.

Я забираюсь в постель и притягиваю ее в свои объятия. Она такая теплая и мягкая по сравнению с моими грубыми руками. Завтра наша двухлетняя годовщина, и я кое-что для нее приготовил. Мне пришлось подгадать так, чтобы! ее родители могли присмотреть за Но, а мама работала в магазине. Я предлагал ей кого-нибудь нанять, но она любит

работать одна.

– Ты спишь?
– шепчу я, уткнувшись лицом в ее кожу.

– м-м-хм, - бормочет она.

– Врушка.

Она переворачивается ко мне, подушечки ее пальцев скользят по

щетине у меня на подбородке. Я тянусь к ней и нежно целую.

– Я люблю тебя, Джози

– Я тоже тебя люблю.

– Ноа хочет играть в Футбол. Он спрашивал у меня после ужина.

чувствую, как она вся напрягается в моих руках. Как бы мне хотелось забрать эту боль, но она никогда не говорит об этом. Мне не нравится, что ей самой приходится с ней справляться . Иногда я жалею, что Ноа – не девочка. Тогда все могло быть по-другому.

Я знаю что она глядя на Ноа, видит Лиама. Черт, я тоже. Такое ощущение, будто Лиам живет в нашем доме, при этом даже не находясь здесь.

– Я не хочу, чтобы он играл.

Знаю, но он же мальчик, к тому же все его друзья играют. Это естественное для него желание, тем более, есть Мейсон. Футбол напрашивается сам собой.

Она кладет голову мне на грудь, ее пальцы порхают по моей коже.

– Он не может стать таким, как его отец.

– И не станет. Я не позволю этому случиться.

– Ты его защищаешь?