Встреча с неведомым
Шрифт:
Мой закадычный друг Вовка зовет на «инженерный факультет», потому что будущее, по мнению Вовки, за инженерами: коммунизм — это прежде всего невиданный расцвет техники. (С этим я не вполне согласен, потому что считаю: коммунизм — это прежде всего невиданный расцвет высоких и добрых чувств!)
Классный руководитель советует идти на литературный, потому что мои сочинения были лучшими в школе.
Женя Казаков — он по-прежнему частенько забегает к нам, и мы ему всегда рады — советует идти работать к нему: он заведует лабораторией космических лучей и
Мы с отцом частенько получаем письма с плато. Оно теперь нанесено на карту и носит вполне официальное название: «Плато доктора Черкасова». Неподалеку от плато в тайге растет рудный поселок — Черкасское: там теперь добывают свинец. Полярная станция уже не станция, а обсерватория. Заведует ею профессор Кучеринер.
Валя вышла замуж за нашего милого Ермака.
Я думал, что ей нравится Женя Казаков. Наверное, так и было. Но Женя, видно, не любил ее. А Ермак любил. Как бы то ни было, но Ермак и Валя поженились. Мы их поздравили, послали свадебный подарок: радиолу и набор пластинок.
Кок Гарри Боцманов снова ушел в плавание. Корабль, на котором он кормит команду, бороздит холодные волны полярных морей. Изредка пишет нам. Письма его очень интересные. Семья эскимосов осела на плато. Им помогли отстроить дом. Дети подрастают и уезжают учиться в Магадан. Живут в интернате.
Механик Бехлер тоже прочно осел на плато. Коллектив обсерватории нынче большой, только научных сотрудников четырнадцать.
«А что же с Абакумовым?» — спросите вы. Закономерный вопрос. Отвечаю: Абакумова не судили. То ли отец сумел убедить кого надо, или помогло это самое «давность привлечения к уголовной ответственности», или, наконец, ходатайство коллектива полярной станции, но только Алексея Харитоновича отпустили с миром.
Абакумов работает наблюдателем на метеорологической станции «Горячие ключи» (жители рудного поселка зовут это место «Абакумовская заимка») — филиале обсерватории.
Жена его давно умерла, оттого и писем не было. А дочь Лиза живет с ним и замещает его на метеостанции, когда он уходит на охоту. Не могу эту Лизу себе представить!
Девять часов вечера. Окна раскрыты настежь. Глухо, как море, гудит Москва. У мамы премьера. Бабушка с ней в театре. Мы с отцом сидим в его кабинете. Он собрался идти встречать маму, но еще рано, и он присел выкурить папиросу.
Я нерешительно стою перед ним: сейчас говорить или потом?
— Эк ты вымахал, Николай! — с нескрываемым восторгом замечает отец. — Не подпирай потолок и сядь. (Я послушно сажусь рядом с ним на диван.) Теперь ты уже не так похож на мать, — почти с удовлетворением отмечает он. — Но и на меня не похож…
— Уродился ни в мать, ни в отца, — глубокомысленно отвечаю я. — Папа, ты не ходи сегодня встречать… Там же бабушка. Они вместе приедут на такси.
— Пожалуй… — соглашается
— Ну да!
Я подвигаюсь к нему еще ближе. Так мы сидим рядышком — отец и сын.
— Пора заявление в университет подавать, — помогает мне начать разговор отец. — Выбрал ли тынаконец?
— Нет, папа…
— Ну, как же…
— Вернее, выбрал, но еще не уточнил… Хочу осмотреться в жизни, подумать, чтобы не ошибиться. Поработаю с год или два…
— Ну, положим… Что же ты решил?
— Если ты не возражаешь… (У меня решение твердое, хоть бы он и возражал!) Хочу поработать на плато.
— Черт побери!..
— Я уже запросил Ангелину Ефимовну. Она зовет меня. Предлагает место лаборанта-коллектора.
— Ты получил от нее письмо? Что же до сих пор не сказал? Дай письмо!
Вынимаю из кармана куртки много раз читанное, смятое письмо. Отец почти вырывает его из рук. Он читает и от удовольствия смеется и причмокивает языком: «Хорошо! Молодцы! Ух, милые!» и так далее.
— Вот здесь я, папа, не понял, что это означает: «Начинаются работы планетарного масштаба…» О чем это она?
— Это понятно… Но в этом году они еще не начнутся… Ведь там, по проекту Кучеринер, будут заложены сверхглубокие скважины. Одна из тех, которые готовятся в СССР и в США. Да… Первые геологические «спутники», запущенные в глубь Земли.
Отец снова закуривает и предлагает мне папиросу, словно своему коллеге. Я иногда с ним курю, но никогда не затягиваюсь, меня тошнит от этого. На лице Черкасова-старшего полное блаженство. Не то от папиросы, не то от приятных размышлений.
— Так ты, папа, не против, если я поеду на плато? Отец с минуту как-то странно смотрит на меня. Потом берет мое лицо в обе руки и торжественно чмокает меня в лоб. Он взволнован. Что с ним?
— Ты не мог меня больше обрадовать, Николай! Этого я ждал от тебя втайне. Но я хотел, чтобы ты с а м выбрал. Я в тебя верил. Знаешь, когда я начал верить в тебя, как в человека? Когда ты спас меня из снежной ловушки. Тогда я еще не верил и здорово струхнул, мой мальчик! Я боялся, что ты сидишь где-нибудь неподалеку и… замерзаешь. А ты в это время ушел уже далеко… Очень далеко и от этой расщелины и от моих представлений о тебе. И в истории с Абакумовым ты вел себя как надо, несмотря на то что был очень мал. Тринадцать лет всего. Я знал, как ты его боялся! Он же в кошмарах тебе снился… Я горжусь тобой, сынок!
Может, это нескромно, наверняка нескромно, но я не могу удержаться, чтобы не вспомнить об этих словах отца. Это была счастливейшая минута в моей жизни. И я мысленно поклялся, что никогда не дам отцу повода стыдиться за меня.
Некоторое время мы, перебивая друг друга, предаемся упоительным мечтам о плато.
— Черт побери! — Отец выдвигает вперед нижнюю челюсть. — Ты едешь на Север, а я… остаюсь дома!.. — Отец как-то даже тускнеет от невыразимого унижения. — До чего я докатился!.. — стонет он. — Никогда не женись, Николай.