Вторая попытка
Шрифт:
— Не стесняйся того, что ты написала обо мне… — начал он.
Я хотела сказать: «О нет, я совсем не стесняюсь. Я считаю, что нужно уметь формулировать свои самые потаенные мысли и чувства, даже те, которые считаются в обществе неприемлемыми или даже, да-да, противозаконными. Иначе зачем человеку мозг, если запретить свободу самовыражения?»
Но у меня получилось: «Неееааа».
— Ты читала мои произведения, не так ли?
— Да-да! Конечно! Я обожаю ваши книги, — соврала я. Я ничего
— Тогда ты знаешь, что мой первый роман, «Маменькин сынок», — это полуавтобиографическое повествование о том, как я боролся за свое право вылезти из клозета.
Из клозета.
— И что он посвящен моей давней сердечной привязанности…
Сердечной привязанности.
— Раулю.
Раулю.
— И ты знаешь, что я гомосексуалист…
Гомосексуалист.
Он…
Гомосексуалист.
Конечно.
КОНЕЧНО, ОН ГОМОСЕКСУАЛИСТ.
Да и с какой стати мне желать кого-то, кто не является геем? Сначала Пол Парлипиано, теперь Мак. Неужели все привлекательные мужчины на Манхэттене голубые? Сколько еще нужно, чтобы я превратилась в принцессу среди гомиков? Такое может произойти только со мной.
— А это означает, что тебе не имеет смысла стыдиться или чувствовать себя неудобно из-за того, что ты написала.
Он произнес это как-то обыденно. Наверное, чтобы так все и было, хотя и знал, что на самом деле все наоборот. Я почувствовала себя старой клячей, единственная польза от которой заключается в том, что ее можно пристрелить и сдать на мыло.
— Теперь, когда мы разобрались с этим, я бы хотел поговорить с тобой о том, что я прочел. Скажи, почему то, о чем ты пишешь на занятиях, не имеет ничего общего с тем, что я увидел в твоем дневнике?
Я хотела сказать: «Что вы имеете в виду?» Но у меня получилось:
— Чё?
— Мне нужно больше такого материала, — сказал он, возвращая мне дневник. — Он настоящий. Здесь ты — настоящая. Если ты хочешь стать писательницей, ты должна перестать подвергать себя цензуре. Ты должна писать именно так.
Он стал массировать виски, ожидая ответа, состоящего хотя бы из нескольких слогов, которые я никак не могла выдавить из себя.
— Черные Барды, как ты их умело описала, больше озабочены внешними атрибутами писательства, они подвержены тому стереотипу, будто бы писатель должен ненавидеть себя. Но ни у кого из них нет того, что есть у тебя, — писательского духа.
Боже мой. Мисс Хэвиленд номер два.
— Вы прямо как моя учительница английского языка, — сказала я. — Я здесь, потому что не хотела ехать в спортивный летний лагерь или работать в какой-нибудь забегаловке.
Брови Мака удивленно поползли вверх. Тогда я вспомнила, что он прочел правду. И я изменила
— Кто сказал, что я хочу быть писателем?
Он убрал руки от головы.
— «Мы то, чем мы притворяемся». Курт Воннегут.
— Что вы имеете в виду?
— Ты — уже писательница, — сказал он. — Все, что тебе нужно делать теперь, — это оставаться самой собой.
Гм. Все это время я была уверена в том, что Мак терпеть не мог ни меня, ни мою писанину. Я сказала ему об этом.
— Единственное, чего тебе не хватает, так это жизненного опыта. До сих пор твоя жизнь протекала в некоем замкнутом мирке, наподобие прозрачного шара. Чтобы увидеть, как внугри шара идет снег, его надо потрясти. Ты обязана начать исследовать жизнь за пределами твоего милого пригорода. Ты должна — ради всех нас — пойти в мир и описать то, что ты там увидишь и почувствуешь, рассказать о своей личной точке зрения.
Ну да. Мой пригород вовсе не такой уж и милый, но смысл ясен.
— Я настаиваю, потому что ты лучшая ученица в классе. Здесь тебе осталось провести только две недели, так что не трать времени зря. Не упускай эту возможность, не будь той, какою хотят тебя видеть все остальные. Ты боишься обидеть людей? Говорить им то, чего они не хотят слышать?
— Ага, — энергично закивала я.
— «Если ты не можешь вызвать ни в ком чувства раздражения, то тебе нет смысла быть писателем». Кингсли Эмис.
— Я боюсь смутить саму себя, — призналась я. — Мои мысли мучают меня. Например, то, что я испытываю совершенно непозволительное влечение к своему учителю, который является геем. Та девчонка, которую можно увидеть в моем дневнике, — полная идиотка.
Это окончательно добило Мака.
— «Невежды воспринимают себя слишком серьезно. Выдающиеся люди знают лучше и посмеиваются над собой».
— А это кто сказал?
— Я, — ответил он, сделав достаточную паузу, чтобы свет знания успел поярче озарить мою глупость. — В моем втором романе.
— О, — я вздрогнула. — Да-да.
— Тсс.
Мне стало значительно легче, когда я поняла, что Мак не считает меня лузершей-извращенкой, но его похвала все равно не меняет того факта, что писательницей я быть не хочу. Я уже приняла решение специализироваться на психологии, я постоянно анализирую всех, так пусть мне за это еще и платят.
Я уже подходила к двери, когда Мак окликнул меня:
— Да, и последнее.
— Да?
— Кто такой Тот, Кто Должен Остаться Неизвестным?
— Ммм, — выдавила я в ответ, лишившись дара речи. Снова.
Первое августа
Хоуп!
Теперь, когда я НАКОНЕЦ-ТО, НАКОНЕЦ-ТО, НАКОНЕЦ-ТО заполучила назад дневник, я более внимательно, чем обычно, перечитываю его, в надежде обнаружить проблеск гениальности. Лично я ничего подобного не наблюдаю.