Вторая жена
Шрифт:
Венеция невесело улыбнулась.
— «Устами младенца глаголет истина», — процитировала она.
Терпение Саманты лопнуло. Ей хотелось поскорее уйти. Уйти от этих вредных, слишком понятливых детей и от Венеции, которая сегодня казалась ей враждебной, как никогда.
— Пусть едят все, что им хочется, — сказала она, мысленно сбросив с себя огромную тяжесть, и быстро пошла по цементной дорожке, которая пересекала маленький цветник и тянулась к калитке. — У меня нет времени на споры.
На парапете перед своим домом сидел Лерой, голову которого украшала неизменная вязаная шапочка
— Эй, старушка! — окликнул он Саманту, торопившуюся к станции метро. — Куда спешишь? От жизни все равно не убежать. Так что торопиться некуда, старушка. Совершенно некуда.
Саманта не ответила. Лерой только усиливал ее раздражение, к тому же он напоминал ей о не таком уж далеком прошлом, которое она всеми силами старалась забыть. Там, где теперь жили они с Пирсом, не было ни одного черного лица, если не считать горничных и шофера. Но те были слугами, а не соседями. Она решила, что ненавидит Ноттинг-Хилл, и желала бы, чтобы Венеция не жила рядом со всяким сбродом. Привести сюда Пирса было бы невозможно. Пирс не любит чернокожих, называет их черномазыми, не желая смягчать выражения, и гордится своей «политической некорректностью». Саманта знала, что он сказал бы о доме Венеции, расположенном в зоне, которую лондонская мэрия официально называла «зоной смешанных культур». Он воспользовался бы термином, который на сленге владельцев персональных компьютеров означает свалку. И был бы прав.
Филип пробежал по дорожке и сел рядом с Лероем. Он начал болтать ногами и не помахал рукой Саманте, оглянувшейся, перед тем как свернуть за угол. Как только она скрылась из виду, мальчик тяжело вздохнул и повернул бейсболку козырьком назад.
— Я нагрубил маме, — сказал он Лерою.
— Старик! — Лерой замотал головой так, что его косички вихрем закружились вокруг вязаной шапочки. — Так нельзя. Мать — это женщина, которую нужно лелеять. Да, сэр, лелеять!
— Только не мою, — сказал Филип. Он снова вздохнул, чиркнул каблуком по парапету, лениво проследил за струйкой осыпавшегося старого цемента, а потом сгреб его ногой в кучку. — Видишь ли… — начал он.
— Что, старик?
— Иногда, — очень медленно сказал Филип, — я думаю, что мачеха нравится мне больше, чем настоящая мать. По-твоему, это плохо?
Лерой хрипло расхохотался.
— Ах вот оно что! Значит, у тебя есть женщина, которую можно лелеять. Мать, мачеха, какая разница? Лишь бы она тебе нравилась и была к тебе добра. Это главное. Филип сгорбился и задумчиво посмотрел на Лероя.
— Почему не все такие, как ты? — спросил он. — Ты всегда счастлив. И ни о чем не тревожишься.
На дорожке показался Питер, подошел к ним и стал ждать, когда Лерой подвинется и освободит ему место. Лерой нагнулся и торжественно погрозил им пальцем.
— Старик, дело в том, что они не знают секрета.
— Какого секрета? — спросил Питер.
— Секрета жизни, старик, — ответил Лерой и взял щепотку мелко нарезанного табака. — Секрета жизни.
— Какого секрета? — спросил Филип.
— Не брать в голову. Принимать все так, как оно есть, и пользоваться этим. И тогда жизнь не обманет твоих надежд.
Разочарованный Питер посмотрел на Филипа.
— Это значит, что ты ни к чему не стремишься, — сказал он.
— Стремишься! — Лерой снова хрипло засмеялся и зажег самокрутку. Мальчики подождали, пока он не затянулся и не выдохнул дым. — Старик, — наконец сказал он, — тот, кто к чему-то стремится, наживает язву. У меня нет никаких стремлений, и я совершенно здоров. Никогда в жизни не обращался к врачу. И никогда не обращусь. Я люблю всех, и все любят меня.
Питер сомневался, что все так просто. У него были стремления, и он был уверен, что станет счастливым, когда добьется своей цели. Филип тоже слегка сомневался в правоте Лероя.
— Лерой, едва ли жизнь так проста, — сказал он.
— Для меня она проста, — улыбнулся Лерой.
— Лерой! — окликнула его стоявшая на пороге Венеция. — Не забудь выкатить на улицу мой мусорный ящик. Сегодня за ним приедут. — Лерой спрыгнул с парапета, повернулся к Венеции, поклонился ей и прикоснулся к своим длинным черным волосам, заплетенным в косички, отдавая ей насмешливый салют.
— Леди Англия, — спросил он, — разве я когда-нибудь забывал про ваш ящик?
— Да. На прошлой неделе. Пришла Вероника и сделала это за тебя.
Лерой бесстыдно хихикнул и толкнул Филипа локтем в бок.
— Она говорит правду. Но на прошлой неделе я был пьян. А когда я пьян, то забываю обо всем. Сегодня я трезв, так что схожу за ящиком.
Он перешагнул через стену, окружавшую участок Венеции, и пошел к хозяйке. Филип и Питер последовали за ним.
— Они останутся ужинать, — устало сказала Венеция, когда Лерой поравнялся с ней.
Куда девалась моя гордость и независимость? — подумала она. Почему в последнее время все требует от меня таких усилий? Что бы я делала, если бы не Лерой и его подруга Вероника? Даже Портобелло-роуд и киоск Айрин потеряли для нее свою прежнюю притягательность. На этой неделе она не пошла туда, осталась в кресле и ничего не делала. Ровным счетом ничего. Венеция смотрела на двух мальчиков, шедших за Лероем к заднему двору и проклятому ящику на колесиках. Я люблю их, думала она, но не хочу, чтобы меня тревожили. Смешно. Пишу им письма каждую неделю, переживаю из-за того, что редко их вижу, а когда они здесь, чувствую себя настолько усталой, что не в состоянии ударить для них палец о палец.
— Леди, вы устали? — спросил Лерой, кативший ящик к палисаднику. Он на мгновение остановился и обнял длинной рукой ее сутулые плечи.
— Да, — призналась Венеция. — О Господи, я не знаю, что им приготовить на ужин.
Лерой улыбнулся от уха до уха и тут же ответил:
— Нет проблем, леди. Состряпайте им мое любимое блюдо.
— Какое? — К Венеции присоединилась Хилари. Она всегда слегка побаивалась Лероя, его ярких шерстяных шапочек, черных косичек и странных ужимок. Но в момент прозрения, которое иногда бывает у подростков, она внезапно поняла, что Венеция зависит от Лероя куда сильнее, чем хочет признать. Кроме того, она поняла, что Лерой искренне любит старуху, которую насмешливо называет леди Англией.