Второй

Дзюба Татьяна Петровна

Мне ее показали и даже дали поговорить. Просторная больничная палата. Чистая постель кремового цвета. На окнах – распустившиеся цветочные бегонии. Картинка – как из сериалов о 'больнице на окраине города'. И моя Аленка… Слишком бледная. Слишком худая, с темными залегшими тенями под глазами,с искусанными почему-то до сукровицы губами. Ей же было больно – очень больно. Паразит пил жизнь и причинял настоящие физические страдания. Я не разу не испытал как оно иметь прилипалу в ауре, но судя по реакции пациентов на то как паразит растет – не самые приятные ощущения. Но чтобы вот так…

– Привет,– говорю я ей тихо-тихо.

Она поворачивает голову в мою сторону, щурит глаза и пытается улыбнуться.

Подхожу к ней, сажусь рядом на кровать, беру ее ладошку в свои руки и прикасаюсь губами.

– Привет,– отвечает она. Голос звучит слишком устало.

Сколько в ее ауре жил паразит? Сколько ее держали в искусственном сне–

почти месяц…так изменится за неполные тридцать дней…Хочется перевернуть вселенную от такой несправедливости.

Мы молчим. Нам не надо разговаривать, чтобы понять чувства друг друга. Достаточно просто быть рядом.

Я незаметно, краешком дара пытаюсь пощупать ее ауру. И снова хочется ругаться сквозь зубы – слишком тонкая оболочка, слишком мало света. Аленке с такой аурой нельзя ни волноваться, ни переживать, ни расстраиваться. Она просто не выдержит сильных эмоций. Но ее дар– маленький внутренний – он не исчез, он стал словно ярче. Я чувствовал его – чувствовал, как энергия дара, даже не зависимо от желания Аленки, согревает, успокаивает, убаюкивает меня.

Уходить нет сил. Не могу себя заставить подняться и оставить ее снова одну. Но…за меня вроде бы уже все порешали. От меня ждут ответных действий.

И я попробую пока поиграть по навязанным мне правилам. Тем более– увидеть Второго я просто обязан. Мне надо точно так же понять для себя, что именно он делал в подземельях. А кроме него на этот вопрос никто не ответит.

Второй визит в палату интенсивной терапии проходит значительно дольше. Мне дают четкие инструкции,– какие вопросы задавать и о чем спрашивать. Я киваю в ответ, со всем соглашаясь. Но думаю совершенно о другом.

Какие последствия разговора. Что будет, если выплывет правда… Что рассказывать дальше. По порядку? Отрывками? По сути? Все слишком быстро закрутилось. Вихрем. Торнадо. Такое чувство – пришло все и смело то что было не оставив даже камушка. Перемешалось, переплелось. Ладно… сначала обрывки… Второй, лежащий обмотанный какими-то капельницами, проводами. Пищащие медицинские приборы рядом, в которых я не понимаю. В глазах у него…Тоска у него в глазах. Темные глаза– как февральское небо. На все приветствия, на попытки поговорить в ответ ни слова. Он только отворачивал от меня голову и кривился. О чем я мог говорить, наблюдая все это? 'привет. Как дела? Хорошо выглядишь?' Он мне не верил. Это было понятно. Я только не мог сказать почему. Может потому что Второй изначально дураком не был и все и так понимать должен был. На перед просчитать. Да, что же он такое нашел, что даже мне сказать был не в силах. Его же, судя по всему, из этой палаты так просто не выпустили бы. Я просидел с пол часа и ушел. И то…чувствовал себя как… Меня ни на секунду не оставляли одного и это бесило еще больше. Влад ходил по пятам. Я видел, его это тоже напрягает. Но у него был свой приказ. То, что у меня в комнате могли быть видеокамеры и прослушка– было не просто предположением. Я знал, что именно так и будет. Ни меня, ни Второго в покое не оставят. Надо было совершенно срочно придумать, как избавиться и от слежки, и от наблюдения. Дар – такой нужный и полезный там, в подземельях, сейчас только мешал. Сковывал по рукам и ногам. Не давал действовать. Я не знал ни где Мельник, ни где Гальцев – те люди, которые хоть как-то могли бы помочь. Но в Клинике я был совершенно один. Сидя у себя, заварив крепкого чая, как когда-то меня приучил Второй, я усиленно думал. И как не крути, получалось что без разговора со стариком, дело дальше не сдвинулось бы ни на сантиметр. Но в тоже время…меня останавливала какая-то маленькая надоедливая мысль, что и Старик может быть замешан во все это. Не вероятно, но возможно. А выхода то все равно не было. Мозг работал с бешеной скоростью. Перебирались множество вариантов от –' я вам всем покажу' до– 'Не трогайте меня, оставьте в покое' Если бы не Алена… Я не хочу выбирать. Я не могу выбирать. Нет и не будет правильного выбора в такой ситуации. Походил побродил по комнате, пытаясь прикинуть куда могли поставить камеры – одну нашел. Но сделал вид, что не заметил. Что можно сделать? Что еще можно сделать? У меня был мобильник, который работал только на поверхности. Фонарик– совершенно бесполезный и …и все. Я еще раз пересмотрел комнату, порылся в вещах. Оружие – я говорил, отобрали. В рюкзаке – стопка окровавленных бумаг Второго. На непонятном языке. Зачем он их нес. Что хотел выудить из этих страниц. Про бумаги я никому из руководства не говорил. Не до этого было. Я сел в кресло, поставив его так, чтоб наблюдая за мной, было относительно не понятно, что же я такого творю. И попытался разобраться в каракулях. Хоть бы комп был с инетом. Полноценный. А то… Страницы слишком шершавые на ощупь, будто сухие осенние листья. И запах… буквы на листах написаны будто под линейку, но… слишком путано и непонятно. С 'ятями' и твердыми знаками на концах. Но стоило более-менее присмотреться и вчитаться, текст становился все понятнее. Интересный текст. Про чуму в городе. Черный мор. Людей с черными шапками на головах…. Если не дословно и на современный лад, то история была следующая. В 1738 году от Рождества Христова в город пришел с запада черный мор. Говорили, что чума появилась вслед за тем, как сгорел один из первых храмов. Словно господь разгневался на прихожан за то, что не уделяли храму должного внимания и чтобы напомнить о вере, прислал в город странников с черной болезнью. Первые чумные больные появились неожиданно и никто сразу не понял, какая беда началась в городе. Жители

пытались как то организовать карантин, выставляли по лесам и полям посты и дозоры, но все равно чуме удалось проникнуть в самую крепость. И начался разгул болезни. Вымирали целыми семьями. За все то время что бушевала чума, в городе вымерло больше половины наделения и, если бы не чудо, то ни одной души могло не остаться. Чудом было появление иконы и мощей святого Михаила, которые привезли из Вроцлава для организации крестного хода во имя избавления от черной напасти. Крестный ход был организован, Мощи выставили на показ и больные люди приходили прикладываться к мощам и читать молитвы во исцеление. На многих снизошло чудо господнее и были исцелены в одночасье несколько десятков людей, среди которых попадались и такие, каким до приложения к мощам, жить оставалось не долго. Но мощи словно забирали на себя черную хворь и дарили здоровье. Эпидемия чумы после крестного хода пошла резко на убыль и мор в городе закончился. Настоятель благовещенского храма повелел заточить мощи святого в капсуль из меди, капсуль вложить в большой крест и поднять на самый верх отстроенного сразу после пожара собора. Чтобы мощи святого Михаила защищали город от всех напастей. Ну и что? Что в этих листах такого что хотел узнать Второй и нес с собой. Мощи? То, что были мощи которые излечивали от черной хвори? Так это было уже триста лет назад…сейчас ни следов тех мощей и памяти о них. Хотя…почему именно – тех? То, что мы видели по всем бывшим чумным кладбищам, то как светятся останки. Как притягивают артефакты черный пух и черную плесень. В тексте говорилось что мощи святого привезли из Европы, после последней эпидемии. Якобы святой, самоизлечившийся наполнившей его благодатью от чумы, завещал свои останки как средство от болезней и хворей. Может и с останками чумных больных произошла та же история. Они стали не источников заражения и содержания вируса, а при определенной мутации приобрели противоположные качества – наоборот притягивать и нейтрализовать негативные факторы? Я попытался представить себе действия людей живших триста лет назад. Вот в город приходит смерть, вот находится исцеление, и все понимают с помощью чего. И можно предсказать желание людей обезопасить себя от дальнейших волн эпидемии. В качестве оберега, в качестве охранного талисмана над городом поднимается крест со вставленными мощами– средством от чумы. И крест этот высоко-высоко висит в небе над городом и …и что? Если допустить мысль, что в городе тогда была не чума, а прилипалы? Симптомы из документа очень похожие– люди с черными коконами на головах, бледные, с дерганными движениями, бродящие бесцельно по улицам и площадям . и черный пух, разлетающийся во все стороны. Описание такое– словно документ составлял маг. Ну или человек который видел прилипал. Читать было сложно. Не хватало банального словаря устаревших слов. Но тем не менее общий смысл был понятен. Однако то, что я узнавал, совершенно не вносило ясности в ситуацию. Голова начинала болеть. Глаза устали при полумраке различать выцветшие буквы на темных листах. Но чем занять себя я не знал. Вопросов была масса. И с какой стороны приступить к их разрешению я не понимал. Все сплелось в огромный узел, но ухватить хоть маленькую ниточку чтобы распутать его я не мог. И, именно в тот момент, когда я начал уже по новому заводиться и психовать от безысходности ситуации, в дверь постучали. Я открыл замок даже не интересуясь тем, кто это мог быть. Мне было все равно. Я уже не ждал ничего хорошего от визитов. Но на пороге стоял не охранник, не вечно недовольный Влад, а смутно знакомый мужчина из обслуги Санатория. Лицо я помнил, но вот ни имени, ни должность, ни при каких обстоятельствах виделись– сразу вспомнить не мог.

– Ян?– спросил он, тоже с любопытством разглядывая меня.

– Да. Ян Гарда. Маг– непонятно зачем добавил я. Мужчина улыбнулся сквозь густые черные усы

– А я Черкачев. Мы когда-то работали вместе, вы досмотры в Клинике проводили. В феврале.

Я его вспомнил, едва только услышав фамилию. Это был тот мужичок, который, жалея своих подчиненных из охраны, сам приводил пациентов на обследования. Я так больше с ним и не пересекался ни по работе, ни просто случайно.

– Я вспомнил вас, – говорю ему, хоть совершенно не представляю зачем он ко мне пришел.

Черкачев разглядывает мою комнату, почему-то прикладывает палец к губам и очень тихо говорит.

– Егор Петрович, вам записку передал. Вы вечерком комнату изнутри не запирайте, хорошо?

И, деланно, словно на публику, громко добавил: – Вы, Гарда три дежурства пропустили. Не хорошо. Я вам новое расписание принес. Прочитайте и ознакомьтесь.

Я делаю вид что читаю и знакомлюсь, а сам рассматриваю записку.

– 'необходим разговор. Никому не слова. Черкачев поможет. Е.П.'

Записку у меня отбирают. Дверь закрывается. А я продолжаю стоять как столб. С соображением у меня в последнее время – не очень.

Два следующих часа прошли в напряженном ожидании я прислушивался к любому шороху, скрипу за дверью. Но почти прозевал тот момент, когда совершенно бесшумно дверь открылась и Черкачев позвав,повел меня за собой.

В коридоре было темно. Обычно, лампы дневного света горели круглосуточно. Кроме аварийных случаев. Но вопрос об этом Черкачев прервал, просто зажав ладонью мои губы. Ну, молчат– значить молчать. Шли долго. Если бы не мой провожатый, я бы запутался в лабиринтах и хитросплетениях коридоров в бункере.

Черкачев двигался в абсолютной темное так, словно обладал ночным зрением. Но вот впереди заблестела ниточка света и по условному стуку распахнулась дверь в какое-то помещение.

Меня подтолкнули слегка в спину. Я перешагнул через порог, зажмурился– свет был слишком ярок после сумрака коридоров. Но, чуть попривыкнув, я раскрыл глаза и увидел Старика, Гию и Анну Николаевну.

– Присаживайтесь, Ян.– говорит Егор Петрович и показывает на свободное кресло у стены,– Нам надо поговорить, без свидетелей. Вас в ближайшие два часа никто искать не будет. Камеры из вашей комнаты передают стабильную картинку, так что надеюсь шума до возвращение на место– не поднимется.