Выбор

Рождественский Роберт Иванович

аки птица, летать...»

138

— Что творишь, холоп?..

— Не худое творю...

— Значит, хочешь взлететь?

— Д а ж е очень хочу...

— А к и птица, говоришь?..

— А к и птица, говорю...

— Ну а как не взлетишь?..

— Непременно взлечу!..

...Мужичонка-лиходей —

рожа варежкою,—

появившись из ворот

скособоченных,

дня тридцатого апреля

на И в а н о в с к у ю

вышел-вынес

два

крыла перепончатых!

Были крылья угловатыми

и мощными,

распахнулись —

всех зажмуриться

заставили!

Были тоненькими очень ~

да не морщили.

Были словно ледяными

да не таяли.

Отливали эти крылья

сверкающие

то ли — к р о в у ш к о ю ,

то ли — пожарами...

Сам боярин Троекуров

со товарищами

поглазеть на это чудо пожаловали...

Крыльев радужных таких

• земля не видела.

И надел их м у ж и к ,

слегка важничая.

Вся Ивановская площадь

шеи

вытянула,

ирнготовилася ахнуть

вся Ивановская!..

Вот он крыльями взмахнул,

сделал первый ш

139

Вот он чаще замахал,

от усердья взмок.

Вот на цыпочки встал,—

да не взлеталось никак

Вот он щеки надул,—

а взлететь не мог!..

Он II плакал,

И молился,

и два раза отдыхал,

закатив глаза,

подпрыгивал по-заячьи.

Он поохивал,

присвистывал,

он крыльями махал

и ногами семенил, как в присядочке.

По земле стучали крылья,

крест мотался на груди.

Обдавала пыль

вельможного боярина,

М у ж и к у у ж е кричали:

« Н у , чего же ты?

Л е т и !

Обещался, так взлетай, окаянина!..»

А когда он завопил:

«Да где ж ты, господи?!» —

и купца задел крылом,

пробегаючи,

вся Ивановская площадь

взвыла

в хохоте,

так, что брызнули с крестов

стаи галочьи!..

А м у ж и к упал на землю,

как подрезали.

И не слышал он

ни хохота,

ни карканья...

Сам

боярин Троекуров

не побрезговали:

подошли к м у ж и ч к у

и в личность харкнули.

И сказали так боярин:

140

«Будя!

Досыта

посмеялись...

А теперь давай похмуримся...

Батогами его!

Но чтоб — не до смерти...

Чтоб денечка два пожил

да помучился...»

Ой, взлетели батоги

посреди весны!

Вился каждый батожок

в небе

пташкою...

И

оттудова —

да поперек спины!

Поперек спины —

да все с о т т я ж к о ю !

Чтобы думал —

знал!

Чтобы впрок —

для всех!

Чтоб вокруг тебя

стало красненько!

Да с размахом —

а-ах!

Чтоб до сердца —

э-эх!

И еще раз —

о-ох!

И — полразика!..

— В землю смотришь, холоп?..

— В землю смотрю...

— Полетать хотел?..

— И теперь хочу...

— А к и птица, говорил?..

— А к и птица, говорю!..

— Ну а дальше как?..

— Непременно взлечу!..

...Мужичонка-лиходей —

рожа в а р е ж к о й , —

одичалых собак

пугая стонами,

141

в ночь промозглую

лежал на Ивановской,

будто черный крест —

руки в стороны.

Посредине государства,

затаенного во мгле,

посреди берез и зарослей смородинных,

на заплаканном,

залатанной,

загадочной Земле

хлеборобов,

храбрецов

и юродивых.

Посреди иконных ликов

и немыслимых личин,

бормотания

и тоски неосознанной,

посреди пиров и пыток,

пьяных песен и лучин

человек лежал ничком

в крови собственной.

Он лежал одни,

н не было

ни звезд, ни облаков.

Он лежал,

широко глаза открывши...

И спина его горела

не от царских батогов,—

прорастали крылья в ней.

Крылья.

К р ы л ы ш к и .

Ш А Г И

Скоро полночь.

Грохочут шаги в тишине...

О т р а ж а я с ь от каменных стен и веков,

эхо памяти

медленно плещет во мне...

Двести десять шагов,

двести десять шагов...

Через все, что мы вынесли,

превозмогли,—

двести десять шагов непростого пути...

142

Вся история нашей живучей Земли —

предисловие

к этим

двумстам десяти!..

Двести десять шагов,

двести десять шагов.

МИМО Д О Л Г О Й ,

бессонной

кремлевской стены.

Сквозь безмолвье

ушедших в легенду

полков

и большую усталость

последней войны...

П а м я т ь , намять,

за собою позови

в те далекие,

промчавшиеся дни.

Ты друзей моих ушедших о ж и в и ,

а друзьям ж и в у щ и м

молодость верни.

Память, память,