Xамза
Шрифт:
Любая печаль забудется и развеется, когда смотришь на этот райский уголок земли.
Рядом с родником-водопадом раскинули свои лавки, жаровни, мангалы десятки шашлычников, чайханщиков, уличных поваров и прочих торговцев самыми разнообразными и лакомыми яствами. Вкусно пахнет вокруг тмином и барбарисом, поднимается ароматный пар над котлами с шурпой и пловом, покрываются поджаристой корочкой сочные куски мяса, нанизанные на шампуры, которые длинными рядами лежат на рогульках над таинственно мерцающими древесными угольками.
– Лагман! Кебабы! Самса!
– оглушительно кричат хозяева палаток и
– Подходи, не скупись!
Чего не пожелает душа, все можно купить в Айдин-булаке в дни народных гуляний. Были бы деньги. Не хочешь манты, не хочешь шурпу - купи ароматную дыню "умрбокий" (вечная жизнь), разрежь ее острым ножом, выскреби до дна, и блаженством заполнится все твое существо, и все нехорошее уйдет в прошлое, как будто его совсем никогда и не было.
Непрерывно движется народ по берегам озера. Люди собираются большими толпами то здесь, то там. Вот неожиданно въехал какой-то странный всадник в густое скопление гуляющих. Голова обмотана огромной красной чалмой, борода из мочалки - чуть ли не до копыт лошади. Несколько человек, одетых в рваные халаты, дурашливо толкутся и приплясывают вокруг верхового.
Один из них, схватив коня под уздцы, закричал во все горло:
– Прочь с дороги! Прочь с дороги!.. Наш шейх пировать едет! Кто еще не видел нашего шейха? Смотрите и запоминайте!
Привстав на стременах, "шейх" замахнулся на держащего поводья плеткой.
– Отпусти лошадь! Как ты смеешь, несчастный, прикасаться к ней, если не ходишь в мечеть и не знаешь ни одной молитвы?
Моя лошадь в тысячу раз умнее тебя, потому что я всегда привязываю ее около дома муллы!
Толпа захохотала.
– Правоверные!
– вскинул вверх руки всадник.
– Я сейчас кое-что скажу вам по секрету, а вы, упаси аллах, никому не рассказывайте об этом!.. Я есть самый главный шейх на всем белом свете! Жертвуйте мне скорее все, что вы можете и что не можете!..
Кто не пожертвует, того прокляну до скончания веков!.. Слушайте меня, правоверные! Я не только главный шейх, но еще и главный разбойник, и главный судья всего славного города Коканда!..
Известность моя так велика, что если что-нибудь случается в городе, то зовут всех моих соседей слева и справа, и только меня одного никогда и никуда не зовут!
Новый взрыв хохота в толпе зрителей и слушателей.
– А если у кого-нибудь пропала тюбетейка или молитвенный коврик, продолжал кричать верховой, - то их почему-то всегда находят во дворе моего дома, хотя я самый честный человек в Коканде!.. Хотите знать, почему так получается? Приходите завтра на площадь Исфара, где будут выступать со своим конным цирком великие наездники Юсупов и Макаров!
И, ударив лошадь ногами, всадник с длинной мочальной бородой поскакал по берегу озера. А окружавшие его танцоры в рваных халатах, улюлюкая и свистя, бросились следом за ним.
– Вы узнали?
– обернулся к Хамзе Алчинбек.
– Конечно, узнал, - кивнул Хамза.
– Это Юсуфджан - знаменитый цирковой клоун.
Алчинбек с утра зашел за Хамзой, и они вместе отправились в Айдин-булак. И хотя поначалу Хамза отказывался, говоря, что ему никуда не хочется выходить из дома, Алчинбек все-таки вытащил школьного друга на улицу. По дороге, за привычными "философскими"
– Ловко зазывает этот Юсуфджан народ в свой цирк, - усмехнулся Алчинбек.
– Завтра будут проданы все билеты, ни одного свободного места не останется.
– Кстати сказать, - заметил Хамза, - вот вам поучительный пример того, как надо разговаривать с народом. Юсуфджан высказал свои взгляды и свое отношение к сильным мира сего.
И сделал это в очень оригинальной форме - люди слушали его с большим интересом.
– Юсуфджан - циркач, - нахмурился Алчинбек, - и поэтому никто всерьез к шуткам этого юродивого не относится. Иначе они бы ему слишком дорого обошлись.
– Юсуфджан прежде всего кизикчи - народный острослов, - возразил Хамза.
– В его шутках выражена мудрость и боль народа. И он хочет быть бальзамом для этой боли.
– Как вы можете называть мудрецом человека, который участвует в лошадиных представлениях в цирке?
– пожал плечами Алчинбек.
– В цирке он зарабатывает себе на хлеб, - вздохнул Хамза.
– Но дело не в этом. Мне понравилась скрытая форма его иронии. Он ничего не говорил впрямую, а между тем все его поняли.
– Не хотите ли вы сказать, дорогой друг, - улыбнулся Алчинбек, - что нам тоже надо привязать мочальные бороды, если мы решим обратиться сегодня к народу с нашими идеями о необходимости просвещения? А чтобы нас все поняли - еще и залезть на лошадей?
– Нет, сегодня, после Юсуфджана, я бы, пожалуй, не стал обращаться к народу...
– Но вы же собирались когда-то использовать народные гулянья для разговора с народом о пользе грамотности.
– Вы не поняли меня, Алчинбек... Что мы видели сейчас?
Интересное зрелище, театр. Юсуфджан адресовался к чувствам людей. Не к их уму, а к сердцу. Сначала к сердцу... Мне кажется, что это самая короткая дорога к уму человека - через его чувства... Помните, он назвал себя и разбойником, и сул-ей. Одновременно в одном лице. А ведь это уже образ - театральный образ, художественный образ. Потому что он состоит из двух несоединимых, противоположных, противоречащих друг другу сторон. Но каждый живой человек состоит из противоположных сторон. Все вокруг нас наполнено противоречиями. Надо только уметь находить такие противоречия, из соединения которых рождалась бы правда...
– Вы удивляете меня, Хамзахон. Как может быть разбойником такой почтенный человек, как судья? Если бы он был разбойником, его бы давно уже посадили в тюрьму.
– Мы с вами знаем многих почтенных разбойников, - вздохнул Хамза, которые давно должны были сидеть в тюрьме. И тем не менее они находятся на свободе и пользуются всеми благами жизни. Хотите услышать их имена?
– А может быть, мы сначала съедим хороший лагман?
– предложил Алчинбек.
– Чем славится Айдин-булак? Своими лагманами, пловом и люля-кебабами. Сейчас найдем прохладное тенистое место, как следует закусим и продолжим нашу беседу. Во многих умных книгах мудрецы говорят о том, что нельзя вести серьезный разговор на пустой желудок: из-за голода можно сделать неправильные выводы о совершенстве нашего мира. Тогда как все его несовершенство в такую минуту состоит, может быть, в том, что ты еще не успел пообедать.