Я Страд
Шрифт:
Это застало меня врасплох. Одно дело, когда незнакомец ведет себя подобным образом, но когда твой родной брат - брат, которого я никогда не видел, выражает такое неподдельное восхищение, это уже нечто особенное.
Сергей взял мою руку в свою и звонким голосом приветствовал меня, закончив клятвой преданно служить и слепо повиноваться мне. Такое начало официальной встречи двух высокорожденных братьев предусматривалось нашими традициями. Я ответил ему тем же и Сергей поднялся, потом мы обнялись. Присутствующие не могли больше сдерживать себя и разразились громкими восторженными криками.
* * *
–
– спросил меня младший брат несколько часов спустя.
Знакомство с более чем дюжиной людей, пирушка, бесконечные разговоры и расспросы не уменьшили его энтузиазма и не притупили его энергию. Он выглядел свежим, как летний рассвет.
– Наши родители, - предположил я.
Его губы дрогнули и улыбка превратилась в смех. Смеялся он так самозабвенно, что мог бы вызвать раздражение, если бы играл на публику или пытался скрыть неловкость, но на самом деле смех его шел от чистого сердца и внутренней раскрепощенности, - всего того, что я безвозвратно потерял за годы кровопролитный войн.
– Я хотел сказать, что в конце концов мы все равно должны были встретиться, - сказал он.
– Мы же не чужие.
– Да, но не письма сроднили нас. "Дорогой брат! Сегодня я ходил на охоту", или "В этом году мы собрали много яблок", или "Буря повалила много деревьев". Так никогда не узнаешь другого человека. Тебе, наверное, наскучило читать мои письма.
– Солдат рад любой весточке из дома. Меня всегда интересовали самые мельчайшие подробности, которые не давали мне забыть родину и воскрешали связанные с ней лучшие воспоминания. Я тебе многим обязан. Сожалею, что у меня не хватало времени отвечать вам так, как мне хотелось бы.
– О, мы понимали, все понимали. У тебя были свои обязанности, и если бы ты не уделял им достаточно внимания... ну, тогда бы твои враги победили в войне. Мы скучали по тебе, особенно мама, но мы знали, что ты нужен в другом месте. Ни один полководец не добился бы таких успехов, как ты.
Возможно, и нет, подумал я. Но страсть к войне и покорность долгу оторвали меня от дама моего детства, в который мне не суждено вернуться. Я не видел, как вырос мой брат Стурм, не присутствовал на крестинах Сергея и лишился тысячи других радостей, которые дарит мужчине его семья. Я даже не смог приехать на похороны своих родителей четыре года назад. Они умерли в разгар необыкновенно ожесточенной битвы, и я не мог покинуть свою армию. Я так и не побывал на их могиле. В каком-то уголке моего сознания они по-прежнему были живы, как и три десятилетия назад, когда я навечно простился с ними. Приезд Сергея разрушил эту иллюзию.
– Как хорошо было бы, если бы она могла увидеть замок, - сказал Сергей, имея в виду нашу мать.
– Она была бы счастлива, узнав, какую красоту ты тут навел и что ты назвал замок в ее честь... да, думаю, она была бы на седьмом небе от счастья.
– Равенлофт в честь Равении Ван Ройен, - произнес я. Я помнил ее волосы цвета воронова крыла и гордость и печаль в ее синих глазах, когда я ушел на войну. Сергей был похож на нее не столько лицом - чисто внешне он многое взял от отца, - сколько манерой вести себя и говорить. Иногда в его голосе я слышал ее неповторимые интонации.
–
– Не знаю, мог ли я быть чем-нибудь полезен. Я еще не принял духовный сан. А случится это не раньше, чем его величество Верховный жрец Кир отойдет в мир иной, о чем рано думать, я уверен. У меня письма от него для тебя, между прочим, и для леди Илоны тоже.
– Как поживает неоперившийся птенчик?
Сергею стало неловко от такой бесцеремонности по отношению к Киру. Когдато и я относился к своим учителям с уважением.
– По-прежнему прилагает все усилия, чтобы выглядеть достаточно древним для своей должности?
– добавил я.
Он соизволил усмехнуться, откинулся на спинку стула и поднял глаза к потолку.
– Я и забыл, что, когда ты уехал на войну, он был совсем ребенком. Да, да, он старается быть стариком. Отрастил бороду и, знаешь, помогло. Никто в классе, однако, не отваживается выказать ему неуважение, а то он, чего доброго, придумает что-нибудь похуже битья по костяшкам пальцев.
– И чем это кончилось для тебя?
От такой проницательности с моей стороны он раскрыл рот, одновременно и удивившись, и огорчившись.
– Спрягал сто глаголов на трех разных языках.
– Он отхлебнул вина и приподнял кубок.
– А как насчет тебя? Его предшественник когда-нибудь наказывал тебя?
– Старик Зарак? Он однажды заставил меня чистить пол песком.
– Да ну!
– Честно. Сказал, с меня надо сбить спесь, в общем, бред. Не знаю, стал ли я более покорным, но пол в тот день просто блестел. И на уроках я больше не отвлекался на пустяки.
– Не могу представить тебя чистящим пол, Страд.
– Очевидно, Зарак мог. Прошла неделя, прежде чем мне удалось разогнуть спину и распрямить ноги.
Сергей опять рассмеялся. Отвечая ему, даже я изобразил некое подобие улыбки при воспоминании о том мальчике, каким я когда-то был. Мальчике, исчезнувшем навсегда.
Я смотрел на своего брата через стол, за которым мы впервые делили ужин, и видел в нем самого себя таким, каким я должен был стать. Не то чтобы я завидовал жизненной силе Сергея, но моя собственная жизнь была израсходована и принесена в жертву долгу и воинским обязанностям. По традиции старший сын всегда уходил на войну, средний оставался управлять имением, а младший посвящал себя служению богам. Нужно отказаться от этой связующей по рукам и ногам традиции, но когда ты воспитан подобным образом и не знаешь ничего другого, тебе не дано понять, насколько однобоко такое восприятие жизни, до тех пор, пока не станет слишком поздно.
Я взглянул на Сергея, и злость на мои потерянные годы обожгла меня
изнутри, и жгучая зависть к его будущему всколыхнулась в моей душе. Однако я не мог ненавидеть его. Он тоже был жертвой традиций и, как и я в свое время, не намеревался их изменять. Он был верен церкви и радовался этому. Злость постепенно остыла, свернулась и уступила место жалости к его слепоте. Возможно, в один прекрасный день он прозреет и почувствует то же, что и я.
– Что-нибудь не так, брат?
– спросил он, обеспокоенный переменой моего настроения и долгим молчанием.