Ябеда

Хайес Саманта

— Нет! Поезжай дальше, там магазины, можно встать, и никто не обратит внимания. А вернемся пешком.

Так и делаем. Выбравшись из машины, мы облокачиваемся на капот, из-под которого валит пар. Устала старушка.

— Я бы позвонил. — Эдам протягивает мне свой телефон.

Я набираю номер, но никто не отвечает.

— Наверное, уже ушли.

— Хочешь, я пойду и постучу в дверь? Меня ведь никто не знает.

Я готова расцеловать его, но не делаю этого. А Эдам меж тем уходит, но вскоре возвращается. На лице недоумение.

— Не могли они куда-нибудь

уехать? Такое впечатление, что там давно никого нет. Почта на коврике, шесть бутылок молока под дверью. Я звонил, звонил. Хотел обойти кругом, но калитка заперта.

— Она просто тугая, — говорю я, и на память приходят разные домашние хитрости, известные только обитателям дома, — все то, что и делает его домом. — Я иду туда. — Решение принято. — Может, она там одна, или с ним, а может, ранена или…

— А может, ты перестанешь психовать? Если б было так худо, твой муж давным-давно вызвал бы полицию. — Эдам берет меня за руку, но я вырываюсь и пускаюсь бежать. — Погоди! — кричит он.

Поздно, я уже барабаню в собственную дверь. Сейчас за стеклом покажется лицо Джози. Повзрослела, должно быть, похудела…

Стучу, звоню — тишина. Эдам шагает к калитке и, поднажав, распахивает ее. Я, надрываясь, зову Джози, молясь, чтобы она меня услышала.

— Может, там посмотреть? — предлагает Эдам, кивая в глубину сада, на мастерскую Мика.

Вокруг деревянного строения трава по колено, крыша завалена сухой листвой.

— Это мастерская… — Я отчетливо вижу в окне лицо Мика. Прижав лицо к стеклу, он смотрит на меня, в глазах светится любовь. Так же внезапно видение исчезает — как краска, стертая с холста.

Я бросаюсь к хижине, приставляю ладони к окну. Ни души, только картины, картины повсюду. Запах краски пробивается даже сквозь деревянные стены.

Я оборачиваюсь к Эдаму:

— Никого. — Я тяну его прочь. — Нам туда нельзя. Да у меня и ключа нет.

Мик неизменно держал его при себе.

Спотыкаясь, пересекаю запущенную лужайку — сплошное месиво из сорняков, опавших листьев, мокрой земли, — взлетаю на террасу и припадаю по очереди к каждому из трех окон, ожидая чего угодно, кого угодно.

— Пусто. Настоящий кавардак — и ни души. — Я задыхаюсь не столько от беготни, сколько от полной неизвестности. — Да где же она?

Эдам берет меня за руку:

— Чего, собственно, ты опасаешься, Фрэнки?

Эдам здесь, не в Роклиффе, он на крыльце моего дома, и у него в руках ниточка к моему прошлому — и далекому, и недавнему.

— Сама не знаю… — Я путаюсь в словах, которые просятся на язык, но остаются невысказанными. — Это скверные люди, очень скверные. Нельзя допустить, чтобы моя дочь оказалась рядом хоть с кем-то из них. — Я смотрю на часы на запястье Эдама. — Даже если Джози и ходит в школу, сейчас она вряд ли там, еще слишком рано.

Я прижимаюсь лбом к оконному стеклу и вдруг вижу в столовой на столе компьютер Джози — неподключенный, обмотанный связкой проводов. Зрелище немыслимое — как будто ее саму связали

и заткнули кляпом рот. Он схватил Джози? От мысли, что дочь где-то держат пленницей, к горлу подкатывает тошнотворный комок.

— Компьютер всегда стоял у нее в комнате, а сейчас… Не понимаю. — Я дергаю за ручку стеклянную дверь — заперто. — Ключ! Ключ всегда лежит под тем горшком — на случай, если Джози забудет взять свой.

Метнувшись к ряду засохших цветов в кадках, я наклоняю среднюю. Ключ на месте.

Как только я отпираю дверь, дыхание спирает от нестерпимой вони.

— Дай-ка я первым пойду, — говорит Эдам.

Я знаю, о чем он думает, и эта мысль лишает меня сил.

Эдам шагает вперед, опасливо осматриваясь в каждой комнате, а я трясусь от страха в кухне. Что он там обнаружит? Здесь помойное ведро переполнено, и еще несколько мешков с мусором раскиданы по полу. В раковине гора тарелок и кастрюль с присохшими объедками, все кругом завалено коробками из-под готовой еды и грязными чашками. Это не мой дом. На ум приходит Бернетт, как он мог бы здесь жить, оскверняя все, что мне дорого, — включая мою дочь.

— Нет никого, Фрэнки. Ни живых, ни мертвых, хоть и воняет, как в морге.

От слова «морг» меня передергивает. Только представить, что мертвое тело могло здесь пролежать не один день…

Мы возвращаемся в столовую, посмотреть на компьютер Джози — единственную ниточку, связывавшую нас последние месяцы. Жалкое зрелище: знакомые наклейки полуободраны, монитор перекошен и в грязи, клавиатура поставлена на попа. Все в пыли и опутано проводами.

— Зачем его сюда притащили? Нелепость какая-то. — Я глажу компьютер, словно он может соединить меня с дочерью, передать ей мою тревогу, предупредить об опасности. — Можешь его подключить? Нужно зайти в «Afterlife», вдруг она ответила на мое сообщение? — Я в отчаянии смотрю на Эдама.

Эдам утвердительно кивает. Он сообразил, что это за своей собственной дочкой я следила из Роклифф-Холла, и не задает лишних вопросов. Я помогаю ему втыкать проводки, тяну шнур питания к розетке. Все время мы настороженно прислушиваемся — не подошел ли кто к входной двери?

Звонок телефона сродни оглушительному грому.

Зажав рукой рот, слушаю, как мой собственный голос весело просит оставить сообщение, затем щелчок и короткие гудки — на том конце повесили трубку.

Компьютер загружается, я сижу как на иголках. Ну наконец…

— Смотри, — шепчу я, загрузив страничку «Afterlife». — Сообщение от нее!

Сколько раз я ругала Джози за то, что опять она торчит в этой проклятой игре, вместо того чтобы собираться в школу, а теперь готова прыгать от радости. Открываю сообщение и вместе с Эдамом, согнувшимся надо мной, читаю. Смысл не сразу доходит до нас.

Если хочешь получить дочь живой, приходи за ней сама. А не то она пойдет по стопам своей мамаши.

— Боже, нет! Джози у него! — Я едва успеваю отпрыгнуть в угол, и меня выворачивает наизнанку.