Ярость
Шрифт:
– Он жив? – не унимался Горский.
Санитар раскрыл чемоданчик, извлек все необходимое, и уже через пару минут Тимур был перебинтован и подключен к капельнице.
– Поднимайте осторожно, не размажьте отпечаток! – не совсем понятно обратился Виктор к санитару. Врач удивленно посмотрел на него, а Виктор взял его за локоток и отвел в сторону.
– Это вам за хлопоты, – сказал, протягивая деньги.
Врач опасливо покосился на выросшего у него за спиной Сергея и кивнул санитарам. Уложенного на носилки художника накрыли тканью и торопливо вынесли из галереи.
– Андрей, что ты на меня так смотришь? –
Когда врач с Горским покинули помещение, фехтовальщик в черном костюме сорвал с себя маску и вытер ею красное от пота лицо. Это был миловидный, светловолосый молодой мужчина с голубыми глазами и нежным полудетским ртом, но сейчас приятные черты его лица были искажены страхом перенесенного душевного потрясения.
– Мы так не договаривались! – задыхаясь от гнева, воскликнул светловолосый. – Если бы я знал, что этот парень такой псих, я бы не согласился. Он хотел меня убить, я был вынужден рисковать.
– Не беспокойтесь, вы все сделали правильно, – устало произнес Виктор.
– Отдайте мои деньги и забудьте мой номер, – опасливо поглядывая на здоровяка Сергея, потребовал фехтовальщик.
Сергей вынул из кармана увесистый конверт:
– Здесь на тысячу больше!
22
Ночь на какой-то миг рассеялась, Тимур с трудом приоткрыл глаза и увидел над собой неестественно белый свет. На мгновение почудилось, что он снова находится в кубе галереи, он испугался и, желая нащупать выпавшую саблю, пошевелил пальцами рук. С ног до головы обмотанный заскорузлыми от крови бинтами, Тимур лежал на холодном дерматине колесной каталки под ярчайшим светом хирургических ламп, поэтому, пошевелившись, почувствовал только, что накрепко прикручен к каталке ремнями. Из его рук во все стороны торчали пластмассовые трубки, и дышать было очень тяжело. Рядом с ним в операционной стояли какие-то люди в мятых халатах и шапочках, с марлевыми повязками на лицах.
– Это что за Франкенштейн? – спросил один из них, натягивая на руки резиновые перчатки.
– Бригада, которая привезла, говорит – он сам себя так, – тихо прошептала санитарка.
– Псих, что ли? – встревоженно спросил хирург, внимательно вчитываясь в карту больного, доставленную вместе с телом из приемного отделения. – Суицидник?
– Не-а. Художник.
– Во как? – удивился хирург и с интересом уставился на разбитое лицо пациента. – Ничего себе пошли художники! Ну что делать? Давайте сошьем этого поклонника Тарантино.
– Я только что вкатил ему четыре кубика молочка с фентанилом, – лениво доложил анестезиолог. – Давление пока в норме. Видишь, даже глаза открыл… Сейчас еще подышит, и можно будет приступать.
Над Тимуром склонилось какое-то странное существо с холодными и ничего не выражающими глазами. Существо деловито приоткрыло ему веко, посветило фонариком в зрачок и, прогудев, словно колокол, какие-то латинские слова, надело на лицо Тимура пластмассовую маску, из которой потек прохладный газ анестезионной смеси. Чьи-то резиновые руки стали обрабатывать тело холодной спиртовой салфеткой и бесстыдно протерли ему самые интимные места. Тимур
Сознание вернулось через пятнадцать часов – с острой головной болью, мучительной тошнотой и жаром в левой руке. Все тело горело, и, казалось, он обернут не бинтами, а раскаленными полосами железа. Тимур лежал в шумной, перегруженной кроватями палате, где его пробуждение от наркоза никем не было замечено. Какой-то плешивый старик в засаленном халате монотонно читал соседям по палате спортивную газету. Заметка касалась известного нападающего, на последних минутах реализовавшего важный пас и принесшего команде в ускользающем от нее групповом полуфинале долгожданное очко. Больные слушали, кряхтели и озабоченно почесывали свои желтые от йода послеоперационные швы.
Вошла сестра. Газета была отложена, и мужчины подлизывающимися голосами стали просить у сестрички «принесть им кипяточку». Не обращая внимания на стоны поправляющихся, сестра промаршировала к кровати Тимура, потрогала у него лоб, смерила давление, сокрушенно покачала головой и поспешно ушла. Вскоре она вернулась, сделала больному укол, затем приподняла ему голову и помогла запить целую горсть таблеток. Тимур жадно выпил подряд три маленьких пластмассовых стаканчика теплой, пахнущей больницей воды и бессильно откинулся на подушку. Сестра установила ему в капельницу новую бутылку с лекарством и, неслышно ступая, ушла. Тимур стал постепенно погружаться в дрему. Необоримый сон охватил его, и скоро он снова провалился в уже ставшую привычной черную пустоту.
– Вы меня слышите? Тимур? Вы меня слышите? – донесся до него чей-то голос. – Кивните головой, если слышите.
Тимур раскрыл глаза и с трудом различил перед собой неизвестного человека в белом халате.
– Капитан Грушевский, – представился неизвестный. – Я расследую ряд преступлений вокруг галереи «Свинья». Вы должны меня помнить, мы задерживали вас позавчера в галерее. Помните? Расскажите, что с вами случилось? Вас пытались убить? Кто были эти люди? Опишите их.
– Меня никто не убивал, – еле слышно прошептал Тимур и облизнул бурые корки спекшейся крови на губах.
– Зачем вы их выгораживаете? – досадливо поморщился капитан. – Вам нечего бояться. Помогите следствию, и мы сумеем вас защитить.
Тимур попытался ответить, но лицо капитана стало расплываться, превращаясь в мутное облако.
– Вы подписывали эту бумагу? – торопливо спрашивал Грушевский, доставая из папки какие-то листки и поднося их к лицу художника. – Здесь ваше согласие на некую акцию и заявление об отсутствии претензий. Но бумага подписана только вами. Вас вынудили? Кто был тот, с кем вы дрались? Как его имя? Что с вами? Вы меня слышите? Эй! Врача!.. Кто нибудь… Сюда!