Ярость
Шрифт:
– Виктор Александрович, я не могу вам приказывать, так как вам удалось отвертеться от армии… Много дали в лапу?.. А то бы призвал сейчас, надел бы погоны: встать-лечь, упал-отжался… Даже не могу просить какое-то время не выходить из дома. Понимаю, собачке надо гулять, вызывая справедливый гнев соседей своими кучками под их окнами… Но на некоторое время я пересажу вашего шофера за руль своего автомобиля. Черт, надо будет заказать еще хотя бы один…
– А в чем будете ездить вы? – удивился я.
– На танке.
– По Москве? – удивился я. – Прорвалось все-таки генеральское!
Он
– Здорово бы! Но пока только по танкодрому, затем – по ровному такому полю. Маневры! Надо посмотреть наши мускулы, сможем ли показать зубы НАТО… Пока только лаем, но пусть видят, что можем и куснуть, если загонят нас в угол. А они уже почти загнали… Нам нечего терять, как прозорливо сказал по этому поводу великий Блок.
– Надолго?
– Дней пять, не больше. А то и два-три. За это время, надеюсь, ничего не случится. Хотя, конечно, пахнет порохом… Не от границ, а из-под двери любого кабинета.
Я пытливо посмотрел ему в лицо:
– Вы полагаете, что мне настолько опасно оставаться? Тогда, быть может, отправиться с вами?
Он подумал, отрицательно качнул головой:
– Там будут учебные танковые бои… Правда, стреляют только холостыми, но грохота и дыма как на Везувии. Даже у меня потом с неделю в ушах как в Елоховской, а моя голова чугунная, хоть лоб и медный… Да и Мирошник пусть не сидит. А то оклад о-го-го, а неделю жить на халяву? Нет, пусть он и возит, а ваш Володя… у него оклад поменьше, пусть пока пошабашит к зарплате. Они все шабашат.
Глаза его оставались серьезными.
Кленовичичевский примостился на стульчике возле двери, терпеливо ждал Кречета. Марина принесла и ему чашечку кофе, он рассыпался в извинениях, не хотел мешать, просил не обращать на него ни малейшего внимания.
Команда трудилась за круглым столом, но небольшие столы появились и по углам зала. Кабинет преобразился, компьютеры появились во множестве, даже Коломиец умел попадать пальцем по клавишам, а Коган и Мирошниченко не расставались вовсе. Сейчас Мирошниченко сидел за самым дальним столом, загораживая спиной экран, что-то высматривал секретное, подсчитывал. На столе Когана два компьютера, он переводил взор с одного экрана на другой, сличал, хватался за голову, нервно колотил по клавиатуре.
Сказбуш писал, писал, наконец с отвращением отшвырнул листок:
– Черт… Нам так хочется победы русским, что черт знает за что цепляемся! Кулибин наш – всем Архимедам Архимед – ладно, русские слоны – самые толстые на свете – пусть, русские часы – самые быстрые в мире – стерпим, но уже с восторгом говорим, что наша русская мафия заполонила Америку, Европу, что она самая крутая и жестокая, что теснит других подонков… Тьфу!
Краснохарев поднял голову от своих расчетов, затуманенные глаза медленно сходились в фокусе:
– Святая правда, Илья Парфенович!.. Раз приехал из России, значит – русский? Знаем, какие русские понаехали! Разрешение на выезд брали в Израиль, мол, на родину, а все как один оказались в Бруклине, там ослиной мочой бензин разбавляют да мацу без сертификатов продают!
Коломиец услышал смешок, с недоумением поднял голову, понял, сказал с пафосом:
– Как вы правы, Илья Парфенович! Я со стороны работника культуры скажу,
Он посмотрел на Когана, но тот упорно игнорировал окружение. Перед ним на экране компьютера высвечивались колонки цифр, пальцы Когана бегали по клавишам калькулятора. Я ревниво покосился на заставку, так и есть, министр финансов по Интернету влез в свежие документы Международного фонда, копается, сличает со своими записями. Ничего секретного, но протоколы еще не получены, а он спешит увидеть первым. Еще вчера просил программистов связать его то с той программой, то с другой, а сегодня уже сам… То-то морда сонная, глаза красные, явно днем работает как министр, а по ночам учится на хакера.
Сказбуш шумно вздохнул, хотел было углубиться в расчеты, но разминка показалась короткой, да и что за разминка, если не получил ответный пас, подумал, сказал глубокомысленно:
– Любой мусульманин принадлежит всему исламскому миру. Что-то вроде советского человека, который дома как в Белоруссии, так в Армении или Чувашии. Потому страны ислама так помогают друг другу, потому в Чечне и Таджикистане сражаются люди разных стран лишь потому, что помогают своим единоверцам… Когда русский Иван Петров, мусульманин, приезжает в Иран, Кувейт или Арабские Эмираты, он приезжает к себе домой, на родину, это его страны тоже! Родины даже. А вот в России все еще чужак, хотя за Россию проливал кровь.
– Вроде евреев, – согласился Коломиец понимающе. – Те везде дома! Либо их Христу кланяются да молят бога Израиля их помиловать… либо президент еврей… надо бы к Кречету присмотреться…
– Гм, у него нос расплющен, челюсть сломана, переносица перебита, – возразил Сказбуш, – значит, не еврей. Вон какой визг Коган поднял, когда ты ему палец дверью прищемил! Чуть в оппозицию не перешел!
Чувство юмора у министра культуры было на уровне Эйнштейна, тот тоже не мог придумать ничего остроумнее, чем показать язык или фигу. А сам хохотал громко и с удовольствием, когда кто-то поскальзывался на апельсиновой корке.
Хлопнула дверь, стремительно вошел Кречет, подтянутый и хищный, словно уже выбрал жертву. С порога поймал, о чем речь, хохотнул, добавил что-то по адресу министра финансов.
Кленовичичевский поглядел на Кречета с опасливым осуждением, на Когана бросил сочувствующий взгляд, полный скрытой поддержки. У него с юмором еще слабее, чем у Коломийца, и он взглядом давал понять Когану, что, мол, не все в России так думают, здесь, кроме кречетов, хватает и голубей. Терпи, когда-нибудь и эту гнусную диктатуру свалим. Не понимает, что если бы Кречет был антисемитом, то от всех коганов в пределах Окружной дороги остались бы только быстро высыхающие мокрые пятна, Коган это прекрасно понимает, потому на каждую издевку президента и его генералов отвечает двумя, благо люди с погонами кормят не одно поколение остротами и анекдотами.