Ярость
Шрифт:
Я поинтересовался:
– Обстоятельства поменялись? Может быть, отвезете обратно? Извинений не требую, понимаю, во всей стране такой бедлам, спрашивать не с кого.
Он посмотрел неприязненно:
– За вами сейчас приедут.
– Кто?
Он неожиданно усмехнулся, ответил почти дружелюбно:
– Не знаю. Просто Кречет своим отъездом дал такие возможности! Завтра его отстранят в Думе, а на маневрах, похоже, ожидается тоже сюрприз… Все мечутся, торопятся, все планы полетели кувырком, потому что вдруг все стало ближе. Вас должны были ждать здесь,
Он пошел к двери, но вдруг хлопнул себя по лбу, широко и недобро ухмыльнулся:
– Впрочем, чтобы вам не было скучно эти пять минут…
Я слушал, как он говорил по телефону совсем другим голосом. И когда дверь за ним захлопнулась, я уже чувствовал, кому звонил и что хотел.
ГЛАВА 3
Буквально через пару минут дверь распахнулась, открыв за нею двух дюжих охранников с автоматами, вбежала Стелла. Автоматчики, ухмыляясь, заперли за ней дверь. Я слышал, как грюкало, словно задвигали средневековые засовы.
Стелла с восторженной ненавистью смотрела на меня:
– Наконец-то вы попались, мерзавец!
– Почему с такой ненавистью? – удивился я. – По-моему, мы неплохо провели время. Как вы и хотели, ваши снимки обсуждают во всех коридорах власти. О вашей фигуре самые лестные отзывы… Что же еще?
Ее глаза блестели, как две ярких звезды в темную ночь, а голос был подобен шипению крупной и очень красивой змеи:
– Мерзавец! Ты опозорил меня. Но…
– Напротив, – заверил я. – Я поднял рейтинг.
– Мерзавец…
– Какой бедный запас у нынешних князей, – сказал я понимающе. – Да и понятно, вырождение… Можно бы сказать: негодяй, подлец, дурак, нехороший, хитрый, чересчур умный, замечательный…
Она сперва кивала, но когда кивнула и на последнем слове, спохватилась, огляделась по сторонам, но в казарменной простоте где найти канделябр, в просторечии именуемый подсвечником, чтобы врезать мне по морде или хотя бы шарахнуть между ушей.
– Мерзавец, – повторила уже упавшим голосом, ибо сразу вот так в голове, где вместо рассудка кипит ярость, не попадались другие слова, – как ты мог так поступить с женщиной!
– Красивой женщиной, – кивнул я. – Но что делать, если в нашем мире теперь без рекламы не пробиться?
Она снова задохнулась, но смогла только выдавить дрожащим от ярости голосом:
– Мерзавец…
– Еще какой, – согласился я. – Все мужчины мерзавцы, но если я мерзавец наибольший, то и… гм… Вот что, дорогая Стелла. Все ж вы влезли в очень грязное дело. Этим бравым парням ничего не грозит даже в случае победы Кречета, они лишь выполняют приказы. Да и ничего не знают, кроме своих автоматов. А вы это знаете слишком хорошо. Скажу прямо, вам тоже отсюда не уйти.
Я говорил серьезно, устало, с видом умудренного, опытного, немолодого человека, который все знает и все понимает. А то, что президент буквально уговорил меня стать его советником, это знали, придало моим словам убедительную чугунность.
– И нам доступно вероломство, – сказал я просто. – С демократами жить – по-дерьмократьи выть. Но Кречет сказал,
Она слушала с остановившимися глазами, потому что я ей не врал, и все наводящие обо мне справки знали, что я вообще не вру.
– Мне не жаль моей жизни, – сказал я, – я из того поколения, для которых честь и достоинство все еще что-то значат. По крайней мере больше собственной жизни. Как значили когда-то для князей. Так в ком из нас больше голубой крови, во мне или в этом вашем полковнике… как его, Терещенко?
– Зачем ты мне это говоришь? – бросила она зло.
– Потому что у тебя еще есть шанс, – ответил я серьезно. – Уходи! Со мной или без меня, но уходи. Эти люди – прагматики, как все демократы. Для пользы дела им тебя удобнее убрать… убить, если все еще не понимаешь простого народного языка. И они это сделают.
– А вы?
– В России, – ответил я, мои уши уже ловили звук шагов, – раньше не били ногами лежачего, не били ниже пояса, не стреляли в спину… Это называется карате, но точнее назвать современным миром демократии!
Далеко хлопнула дверь. Зловеще, с металлическим оттенком. Стелла подняла на меня прекрасные глаза, в них было хорошо разыгранное колебание:
– Мне надо подумать…
– Когда?
Шаги приблизились к двери. Я повернул Стеллу к себе спиной, ухватил за ворот платья. С застежками никогда не умел ладить, даже теперь, когда на смену сложным крючкам пришли простейшие застежки: стоит поддеть пальцем, лифчики слетают, как отстреленные ступени ракеты, но у меня даже они застревали, и теперь я попросту рванул. Стелла охнула, дверь неспешно отворилась.
Через порог шагнул Терещенко. Глаза его расширились, он икнул и уставился на обнаженную до пояса Стеллу. Она в растерянности даже не пыталась закрыться ладонями, обе груди вызывающе торчали в стороны.
Он еще не отрывал глаз, когда я изо всех сил двинул его дверью. Глухо стукнуло, он отлетел в другой конец комнаты. Я заспешил за ним, присел, кряхтя, вытащил из его кобуры пистолет.
Терещенко застонал и открыл глаза, здоровенный мужик, пальцы сперва метнулись к голове, там темные волосы начали намокать от проступившей крови, морщился. Я приставил дуло пистолета к его боку:
– Тихо. Ни звука.
Он смотрел на меня неверяще:
– Вы не посмеете…
– Я? – удивился я. – После того, что я сделал с дачей Покальчука?
Его зрачки расширились, а губы посерели. Осевшим голосом прошептал:
– Там был взрыв подземной газовой магистрали…
– Точно, – согласился я. – Только я выбрался, а остальные… Правда, могли бы выжить, если бы не пули из моего автомата… А сейчас промахнуться труднее.
Он посерел уже весь, на лбу выступили капли пота. Прошептал в страхе: