Ярость
Шрифт:
Он остановился, держась за дверцу машины. По виду его понял, что мыслями он уже среди ревущих танков.
– Из истории России?
– Нет, Чечни.
Он передернулся, сделал движение сесть в машину, но я бросил коротко, и он остановился.
– Чечня была христианской. Православной! Вы не знали?.. Тихой такой, богобоязненной. Но где-то лет двести тому… нет, меньше, чеченцы решились сменить православие на ислам. И вот мы имеем дело с народом, у которого характер изменился тоже… В какую сторону, знаете.
Итак, Кречет отбыл на маневры,
Хрюка была счастлива, потому что то один прохожий, то другой отзывались на ее призыв поиграть, это были крепкие мужчины, и хотя один был одет как банкир, а другой как панк-рокер, но все выглядели как опровержение расхожей глупости, что банкиры толстые, а панки – хилые наркоманы.
Когда мы с Хрюкой возвращались, машина Кречета уже стояла у подъезда. Мирошник чуть опустил стекло, помахал мне рукой. Я показал жестами, что сейчас отведу своего страшного зверя, налью воды и сразу вернусь. Видно было, как он развел руками, мол, не торопитесь, вы ж люди творческие, особые, вам законы или уставы не писаны, вы можете и задержаться, если вдруг идея забрезжит или муза позвонит…
Конечно, даже если бы пришла гениальная идея, я все равно бы не сел за работу, если меня ждет машина. То ли синдром бедности, то ли чрезмерная вежливость, но я быстро затолкал Хрюку в квартиру и тут же вернулся к лифту.
Мирошник развел руками:
– Я не думал, что ученые поворачиваются быстрее каскадеров!
Доехали без приключений, у входа через Боровицкую пропуск проверили очень тщательно, дальше Мирошник гнал машину, насвистывая. Ни прохожих, ни машин, Кремль для зевак закрыт, везде правительственная тишина и чистота, только у самого здания, где мы заседаем, остановилась бетономешалка, рабочие сбрасывали на асфальт желтую тяжелую кашу, двое спешно огораживали изящными заборчиками. Все суетились преувеличенно быстро, старательно, все-таки для правительства стараются, надо бы на лапу премию кинуть…
Мирошник скривился, машина дернулась и свернула за здание ко второму входу, что в древние века был для челяди и опричников. Сейчас там тоже мрамор, блеск, только место тесное, но что есть советники президента, как не челядь в старом понимании?
Вечером, собираясь уезжать, я открыл дверцу, ноутбук держал бережно, дабы не стукнуть о бронированную дверцу, вряд ли он такой же бронированный, как эта дверца… и не сразу заметил мелькнувшие тени. Могучие руки как железными тисками сдавили плечи, я очутился в машине, тут же салон наполнился жаркими сильными телами. Мирошник хрипел, схваченный сзади за горло. Суровый голос произнес так, словно клацал затвором:
– Все, уезжаем. Сделаешь неверное движение, Кречет недосчитается одного советника.
Мирошник сопел ненавидяще, но взгляд его
– Куда ехать? – пробурчал он угрюмо.
– Выезжай из Кремля… Прямо через Боровицкие. И не пытайся подавать эти дурацкие знаки! Вокруг наши люди. И у входа, и даже охраняют ворота.
Машина двигалась медленно, Мирошник тяжело дышал, ему тоже в бок уперлось дуло пистолета, как и в мой. А может, это был не пистолет, ствол вроде бы слишком длинный и толстый.
На выезде из Кремля человек, что сидел сзади, что-то бросил часовому. Тот вытянулся и взял под козырек. Его тяжелый взгляд ненавидяще прокатился по мне, как бульдозер по выставке в Измайловском. Мирошник угрюмо вел машину. Он тоже понял, что охрана ворот на стороне заговорщиков, ехал мрачный, брови сдвинулись на переносице. На его честном лице было написано крупными буквами, что он собирается как-то драться, спасать меня, дать себя убить, но не дать тем торжествовать победу над живым…
Голос сзади произнес:
– Как видите, все эти ухищрения с охраной зряшные. У нас слишком длинные руки. Ваш Кречет одинок! А наши люди везде.
– Кречета вам не достать, – сказал я.
Голос сказал довольно:
– Вот и хорошо, что на маневрах! Завтра соберется Государственная дума, президента объявят низложенным.
– У него армия…
– Кречет не так крут и свиреп, как старается выглядеть. И каким подает себя на людях. На самом деле он не выступит против Думы, ибо это гражданская война. Он заскрипит зубами, но… поражение примет.
Я сам едва не заскрипел зубами, ибо этот мерзавец прав. Кречет не станет проливать кровь обманутых людей, даже если они его потащат на виселицу.
– Мы все знаем, что такое поражение для Кречета, – сказал я.
– Пуля в лоб, – согласился он. – По крайней мере наши руки будут чистыми. Он сам обещал пустить пулю в лоб.
– Но пистолет будет в вашей руке.
– Разве Россия не дороже?
Я промолчал, ответ очевиден, а машина вылетела на автостраду и неслась, нагло включив мигалку. Вперед выехала еще одна, расчищая дорогу и как бы принимая на себя удар, тоже с мигалкой, огромная и мощная, почему такие называют легковыми?
Глаза мне не завязывали, отсюда вывод, что живым выпускать не собираются. Разве что получив гарантии, что буду работать только на них, хотя даже не представляю, чтобы такие гарантии вообще существовали.
Асфальт блестел, отражая город в перевернутом виде. Я и днем не очень ориентируюсь, а ночью город совсем другой, незнакомый, таинственный.
Навстречу неслась лавина огней, вырастали до немыслимых размеров, а когда казалось, что мы сольемся в одной вспышке, огни исчезали где-то позади, а навстречу вспыхивали новые и новые. Машин не видно, только огни и мутные размытые силуэты, молочные шары дорожных огней, светящиеся странным неземным светом дорожные знаки и форма гаишников и дорожных рабочих.