Ят

Трищенко Сергей Александрович

В такую реку не хотелось даже плюнуть, чего мы с Томом дружно не сделали, а принялись выбираться вверх по склону, идя по утоптанной тропинке. Или по упитанной тропинке? – она с удовольствием упитывала у себя усю уоду, которую на неё случайно выливали.

Почва рядом с тропинкой рыхлилась удивительной серой глиной. Не белой, не синей, не красной, а именно серой.

Приятный серый цвет. Удивительно: серый, а приятный.

Но наступать на неё не хотелось – из-за рыхлости, из-за свежести, из-за… ну, не знаю я! Не хотелось.

Мы

дружно тропали по тропинке, а перед нами шёл незнакомый человек, сказать о котором что-то более определённое я не мог, так как видел его со спины. Но он нёс ведро, куда не заглянуть я не сумел – оно колыхалось почти перед глазами и, хочешь не хочешь, а заглядывать приходилось. Нет, жидкость в ведре не плескалась и не выплёскивалась. В нём вообще не было жидкости. Но зато…

В ведре лежали жареные враки. Красные, с потемневшими клешнями. Наверное, и бредни по реке не зря тянули – вон сколько наловил. Только где же жарил? Костра на берегу не видно. Да и опасно на берегу такой реки разжигать: того и гляди вспыхнет. Может, прихватил с собой из дома что-то горячее? Или даже жаркое. На чём можно поджарить враки? Тьфу! Да они же так и плавают! Это ведь из лексикона газетчиков: жареные факты, жареные фраки, то есть враки. Чем они отличаются? Сразу не разберёшься.

Выбравшись наверх, мы продолжили движение вдоль реки, а против или по течению – не важно, поскольку мы шли не по реке, а по берегу, поэтому скорость течения реки нам препятствием не служила.

На противоположной стороне к реке присоединялись под различными углами разноцветные каналы, канавы, каналки и канавки – наподобие действующей системы мелиорации. В бездействующей системе дно канавов выглядело бы много суше, а поверхность жидкости не поблёскивала бы. На сером фоне почвы каналы смотрелись очень живописно.

– О, Гид, – обратил его внимание Том, – что там такое?

– Потоки красноречия, белоречия, жёлторечия, черноречия, просторечия… ну и все остальные, им подобные.

– А они впадают в речку или вытекают из неё? – поинтересовался я, видя, что такие же разноцветные потоки, не смешиваясь, текут и в основном русле реки.

– Одни впадают, другие выпадают, – пояснил Гид.

– Выпадают из общего русла? – решил уяснить Том.

Гид кивнул и Том уяснил.

Половина рыбаков, стоя по колено в воде, нагоняла панику на берег, где уже валялись целые груды – нечто вроде спутанных сетей или загустевшей пены. Другая половина оттаскивала её подальше от воды и поднимала ближе к дороге.

– И куда вы её после денете? – спросил Том у косматого – со стоящей дыбом шевелюрой – и камсатого – с всклокоченной камсой в бороде – рыбака. Так тут и камса водится, в речке-то? Ну и река… Или не река? Или не камса?

– Нам плотють – мы ловим, – тонюсеньким голоском отвечал рыбак, – а куды её тады – не наши труды.

Том пожал плечами:

– Неужели

неинтересно?

– Не-а, – ответил рыбак, хотя какой он рыбак после этого?

Том шёл и возмущался:

– Неужели ему всё равно?

– Может, и неровно, но… Ты помнишь притчу о трёх строителях храма, когда их спросили, что они делают?

– Помню. Только не о строителях храма, а о таскателях камней. Один ответил, что таскает камни, второй – что зарабатывает на жизнь, а третий – что строит храм…

– Во-во. Так вот, нам попался первый человек. Но меня больше интересует четвёртый.

– Какой четвёртый? – не понял Том.

– Если бы спросили четвёртого, мне кажется, он наверняка сказал бы: «пишу поэму», или «пишу философский трактат».

– Почему?

– Да потому, что, когда пишешь поэму или философский трактат, всё равно, чем заниматься: физический труд, нагружая руки, освобождает голову.

– Если она есть…

– Правильно.

– А может, этот рыбак тоже пишет трактак?

– Так и сказал бы.

– А может, он – пятый?

– Может быть. Но маловероятно. Судя по ответу, он пишет поэму. А может, постоянно говорит в рифму.

– Ну, тогда это его хоть как-то оправдывает. Но меня заинтересовал нулевой человек, – сказал Том.

– Зачем? Это же вообще дебил! Его спросишь, что он делает, а он скажет: не знаю. Или вообще не ответит.

– Не ответит минус первый.

– А минус второй что сделает?

Мы шли и разговаривали, пока не дошли до того места, где в речку, пересекая наш путь, впадал не очень широкий ручеёк, перепрыгнуть через который не сумели бы. Но прыгать мы и не собирались: тропинку продолжал импровизированный мостик – толстое бревно. И все желающие перебраться на тот берег должны были по нему переходить.

Бревно, видимо, тащили издалека. Лесов поблизости не наблюдалось. Торчал, правда, неподалёку старый пень, но намного меньшего диаметра.

– Это настоящее бревно, или… – спросил я Гида.

Тот подошёл поближе, и мы дружно обсмотрели бревно.

– Бревно, – вынес вердикт Гид, – настоящее.

– Откуда оно взялось? – недоуменно спросил Том. – Ни лесочка, ни кусточка…

– Привезли, – прожал Гид плечами.

– Отчего бы сразу не сделать мостик?

– Мостик делать нужно, а тут бросил – и готово.

– Как же его бросали-то?

– Очень просто, – вмешался я, – как древние ирландцы и шотландцы делали – тот же Кухулин, например. И до сих пор у них проходят соревнования по бросанию бревна. Так они и наводили переправы на подобных ручейках.

– Скользкое это дело, – пробурчал Том, разглядывая бревно.

Оно, действительно, выглядело очень скользким – его покрывали скользь и слизь. Мало того: во многих местах его кто-то специально усадил каверзами. Каверзами и каверзными вопросами. Однако другого пути не было, и мы потихоньку ступили на бревно.