Ят
Шрифт:
Поблизости колыхался и бесформенный грязно-серый мешок аэростата с криво выведенными буквами «Надувательство».
Время от времени барахтающиеся – по очереди, или целым скопом – выбирались из болтолужи, подползали к тележкам и бочкам, покупали что-нибудь мелкое и протитивное и возвращались обратно. Один политик протащил от тележки «Предвыборные обещания» гроздь радужных мыльных пузырей. Они лопались ещё по пути к болоту, попадая людям в глаза. Но те, вместо того, чтобы накостылять ему по шее, закопошились, собрались вместе, притащили кучу досок и стали сколачивать не то помост, не то мостки, не то эшафот («Ага! –
– Обеспечили поддержку, – вздохнул Гид.
Ещё один выбрался из прудолужи полностью распаренный, красный. Подскочил, размахивая руками, к расположившемуся на берегу с походной парикмахерской куафёру, и что-то прошептал ему на ухо, усаживаясь в кресло перед двумя зеркалами василькового цвета. Куафёр принялся незамедлительно перекрашивать политика, накладывая различные тонирующие присадки, масла, пудры, кремы. Политик беспрестанно менял окраску, но, глядя в зеркало, оставался перманентно недовольным.
– Эх, жаль, маловато пасты «хамелеон»… – подойдя поближе, услышали мы досадливый шёпот куафёра.
– А что за паста? – поинтересовался Том.
Куафёр, обладающий способностью (присущей исключительно людям его профессии) улавливать каждое относящееся к нему слово на любом расстоянии, услышал и пояснил:
– Из чистой полизеркальности на основе преломления, отражения и искажения. Намажешься – и в любом обществе приобретаешь окраску окружающих. Всюду за своего примут. Но очень уж дорого стоит…
– Мажьте! – рявкнул политик. – За всё уплочено! Наши проигрывають!.. – и, не дожидаясь конца процедуры, выхватил из руки куафёра тюбик, мощными скачками поскакакал в лужу, что-то теряя по пути.
– А кто ему теперь наши? – удивлённо спросил Том.
– Да он и сам уже не знает, – ответил Гид. – И вряд ли знал. Для него главное – участвовать в процессе.
– Кто он такой? – спросил Том у куафёра.
– Лидер, – почтительно произнёс куафёр.
– Лидер? – переспросил Том и продолжил, по своему обыкновению: – Лидер, танер, наташер, анжеликер, светланер, тонер, маринер… Тьфу! Одни из них бывают, другие – нет. Или есть?
– Есть все хотят, – неодобрительно произнёс случайный мимо прохожий, – а работать заставлять нужно…
– Лидер – лидирует, – неуверенно произнёс куафёр.
– А тонер – тонирует, – сурово отвечал Том. Как я понял, он решил отыграться на куафёре.
Куафёр оживился: звучали профессиональные термины, и он думал, что почувствовал себя на колне. На волне? На копне? Но уж не на коне – точно. В лучшем случае, в знакомой тарелке.
– Тонирует тон, – постукивая расчёской по ладони, назидательно сообщил он скувчающим голосом, шевеля губами, как бы пережёвывая ждвачку – двойную.
– Тонны тона, – пробормотал Тон – Том как-то сразу изменился, утоньшился, что ли?
– И смотря в какой тональности выбранный, – продолжал куафёр, начиная, на его взгляд, осваиваться в дебрях разговора.
И тут Том нанёс ему жестокий удар:
– Тональность – тонкая анальность, – сказал Том.
Куафёр побледнел.
– Очень тонкая, – безжалостно продолжал Том, – вот такая: пш-ш-ши-и-и-и…
Это прозвучало некрасиво. Очень некрасиво. Я упоминаю
Куафёр не нашёл, что ответить, но тут к нему подбежал следующий клиент, не то позеленевший от ряски, не то посиневший от холода, и куафёр занялся привычным делом.
– Это тоже лидер? – спросил я его, чтобы как-то скрагладить дикую выфходку Тома. Я даже слегка фыркнул, осуждая слова друга и принимая на себя его вину. Плечи мои дрогнули под её тяжестью. Слегка.
Куафёр кинвул – конвульсивно задёргал головой, принимая извинения и наматывая на шею на манер разорвавшегося хула-хупа, не в силах оторваться от клиента.
– А вы кто? – спросил я у куафёра. Тот молча ткнул в вывеску над креслом: «Хареограф», и занялся тщательной обработкой сидящего.
– Что оно значит? – спросил Том.
– Хари политикам делает, – высказался я, – рисует.
– Другим словом, имиджмейкер, – пояснил Гид
Чуть поодаль от куафёра стоял небольшой столик. За столиком сидел лысоватый старичок. На столе в строго продуманном живописном беспорядке располагались идиомы и фразеологические обороты. Они слегка вращались, наверное, в подшипниках. Старичок густо мазал их патетикой (а может, патокой, а может, патетикой на патоке, а может, патокой на патетике), жёлтой, словно горчица, из белого фарфорового соусника. Потом расставил на столе акценты – аккуратными столбиками – и залюбовался ими, склонив голову. Над столиком парила табличка: «Идеомагогическое обслуживание. Стрилистика». Я прочитал надпись и подумал: «Идеологическое? Идеоматическое? Идиотическое? Демагогическое? Или просто магическое? Или всё вместе, в одной куче?»
Подходили и к нему, но много реже: то ли не умели прочесть вывеску, то ли не понимали смысла.
У края прудоболота в позе Наполеона – заложив руку за отворот мундира – стоял внушительного вида гражданин, и молча, но с интересом наблюдал за ведущимся сражением. Интерес он имел неподдельный: прочно опирался на него второй рукой, как на трость или же короткий посох, перевитый мишурой.
При взгляде на гражданина возникало ощущение, что он только и ждёт подходящего момента, чтобы пустить посох в ход – против кого-нибудь из тех, кто в луже. А может, он специально кого-то высматривал, выжидал? Намерения его остались для нас тайной.
– А то что? – кивнул я на предмет, болтающийся посреди лужи. Гид охотно и коротко пояснил:
– Власть. И они за неё борются.
– Я слышал выражение: «коридоры власти», – медленно проговорил я, – как же тогда…
– Откуда вы знаете, что у неё внутри? – удивился Гид, указывая на летающий кулак… или фигу. – Вполне возможно, что и коридоры…
– Но… как же надо измельчать, чтобы войти туда?
– Думайте сами, – хмуро произнёс Гид.
И я представил, как внутри этой штуки сидят и трясутся… – От страха? От ударов? От страха ударов? – маленькие-маленькие человечки. Как бродят в темноте по длинным извилистым коридорам – и никого-никого вокруг них нет: только точно такие же, как они сами…