Ят
Шрифт:
По краям и около лужи-болота-пруда рос в жёлтой жиже камыш не камыш, тростник не тростник… скорее, безшляпочные грибы, типа плесени. Либо и то и другое и третье вместе, но по отлдельности, отличающиеся от дельности. Дельность дельности рознь. И все покрытые слизью от поднимающихся и опускающихся по ним улиток.
Все растения резко различались по цвету. Взгляд привлекали и белые, и голубые, и синие, и зелёные, и розовые, и красные, и красно-коричневые, и чисто коричневые, и грязно коричневые, и чёрные – словом, почти весь спектр красок. Торчали
С другой стороны, пестрота и разноцветность некоторых удивляла: они представляли собой результат гибридизации основных расцветок, но если у корня растения цвета и пятна были чёткие, то ближе к верхушкам сливались в невообразимую мешанину, постепенно переходя друг в друга.
Несколько человек пытались связать соседние растения между собой, но то и дело или рвалась верёвка, или ломались стебли – из чего я и сделал вывод, что они относятся к роду безшляпочных грибов. Словом, у связистов-вязальщиков ничего не получалось, они с ног до головы перемазались цветным соком, тиной и грязью. По-моему, только чёрные грибы стояли уже связанными, наподобие снопов или фасциев для ликторов. Но для чего их связали, оставалось неясным.
Иногда то один, то другой политик отрывался от основного занятия и входил в разноцветные камыши, а, сделав дело, возвращался обратно. Другие наоборот, сначала входили в камыши, а уже затем – в лужу.
– А это что? – решил я дорасспрашивать Гида до конца, а заодно и сострить, проявив эрудицию – или ерундицию? Я уже начинал путаться: – Мыслящий тростник?
– Партии, – снова поморщившись, сказал Гид.
– Парии? – недорасслышав, переспросил Том.
– Партии, – повторил Гид и снова поморщился. Всё окружающее вызывало в нём большое неприятие, отвращение и рвотный рефлекс, старательно сдерживаемый и скрываемый, поэтому он не стал развивать предлагаемую тему разговора ни в какую сторону.
Отходя от лужи, я заметил в одном из маленьких заливчиков – лужа имела неправильную, неправдоподобную, сложную вплоть до ложной форму – небольшую группку людей, сосредоточенно борющихся, сражающихся, выхватывающих друг у друга из рук точную копию большой центральной фиги, или кулака. Тренируются?
Но спрашивать о них Гида я посчитал неудобным.
По берегу лужеболота, будто бы не обращая внимания на расходящиеся зловонные испарения, бродили офени, расхваливая товар:
– Кому затратная экономика нитратная?
– Масса народная – весьма неоднородная.
– А одногородная есть? – мужичок-дачничок тормознул охотно остановившегося офеню.
– Ну, ежели покопаться…
– Под городом?
– По огородам.
– Годится, если родится, – согласился покупатель.
Они быстро поладили и разошлись, весьма довольные друг другом, а больше –
Офени продолжали надрываться:
– Кому негодный народ свободный?
– Почему негодный? – спросил я офеню, остановив его.
– Работать не хочет, – пожал он плечами.
Я заглянул в лукошко. Среди бесформенной многорукой и мноогогоголовой массы, ревевшей тоненькими голосками не то «Хлеба и зрелищ!», не то «Хлебай и ешь!», не то «Х…(неразборчиво) и режь!», переползали ещё более бесформенные существа, по внешнему виду – паразиты: они присасывались то в одном, то в другом месте, делали несколько судорожных глотательных и хватательных движений и заметно распухали.
– Это кто? – спросил я.
– Чиновники, – кивнул офеня.
– А убрать их нельзя?
– Пробовали. Ничего не берёт: ни революция, ни эволюция. Тут действует неизвестно сложный закон природы. Вот, посмотрите, – он удалил пинцетом одного чиновника, с видимой брезгливостью размазав по стенке корзинки. Затем выдернул что-то сильнее всего кричащее из массы народа и посадил на место удалённого чиновника. И я с удивлением увидел, как выдернутое худосочное существо незамедлительно потеряло первоначальную форму, раздулось, и принялось точно так же переползывать по народной массе, попискивая и присасываясь время от времени то в одном, то в другом месте.
– Закон природы, – повторил разносчик.
Продолжая наблюдать, я заметил среди относительно спокойных чиновников мечущихся существ бледного вида с длинными и не очень длинными жгутиками, которыми они бичевали, хлестали, жгли чиновников. Но те ударов будто не замечали.
– Ого! А это кто? – спросил я, чувствуя, что мои глаза вылезают на лоб, помогая друг другу. – Паразиты паразитов?
– Юмористы, – махнул рукой разносчик, – сатирики. Жил когда-то один мощнейший – Салтыков-Щедрин его звали. И что же? Сколько он ни старался, ни бичевал – всё впустую. Всё повторяется вновь и вновь.
– Не читают, наверное? – посочувствовал я офене.
– Может, и читают, – вздохнул он, – да не думают.
– Скажите, пожалуйста, – обратился я к офене, – почему вы продаёте народ возле лужи? Кто-нибудь из тех, – я кивнул на лужу, – хоть раз интересовался?
– Да ну! – скривился офеня. – Им народ не нужен. Они своим заняты. По горло или по уши, кто как.
– Почему же вы продаёте здесь?
– Случайно забрёл, – хитро сощурился офеня. – А может, кто купит? – и пошёл дальше, затянув:
– Кому опасное правительство красное? Кому ошалелое правительство белое? Кому корявое правительство правое? Кому склизкое правительство центристское? Кому реакционное правительство коалиционное? Кому новое правительство дубовое?
– Скажите, а дуб морёный? – услышал я, как кто-то остановил офеню.
– А как же! – обрадовался тот покупателю. – Конечно, морёный. И клопомором морили, и мухомором обрабатывали, и в море кидали – и в Чёрное, и в Белое, и в Красное, и в Жёлтое…
– И моримолью? – робко спросил покупатель.