Ят
Шрифт:
Отдел «Административные карьеры» встретил нас канцелярской пылью, неисправными дыроколами, нервной дрожью, скрипящими столами и суставами. Все полки ломились от баночек с чернилами, лестью и завистью. Здесь продавалось всё: от бюрокротии до бюрокретинизма.
Мы последователёдно, перемерзая от одной части прилавка до другой, рассмотрели бюрокрытию, скрывающую всё и вся, за которой ничего не удавалось увидеть, бюрокрасию, укращивающую действительность – чтобы та стала приукрашенней и укрощённей. А заодно и упрощённей. Но упрочнённой ли? Деталей разглядеть не удалось. Зато бюрокрысия прекрысно виделась отовсюду, окрысившаяся на
Среди прочего на прилавке были выставлены и наборы чинопочитаний – самых различных и разобщественных видов и размеров, уткнувшиеся в подобострастие.
Продавалось всё: лица, чины, личины и личинки.
Отдел «Политические карьеры» мы, не сговариваясь, дружно обошли, отвернувшись. Во-первых, потому, что Том никоим образом не думал о подобном поприще – даже если бы не упоминалась попа, – во-вторых, потому что хорошо помнили лужу и всё связанное с ней, а в-третьих, потому что из политического отдела пахло много хуже, чем из лужи. Мы поспешили к выходу, на относительно чистый воздух.
– Наверное, политические карьеры поставляются из той лужи? – предположил Том попутно, пока шли. Он даже немного покашливал от испарений политкарьер.
– Не только, – ответил Гид. – Многие – из карьера под лужей.
– Карьеры из карьера… под лужей?
Гид молча кивнул.
– Кошмары… – пробормотал Том.
– Кошмары дальше, – указал Гид, – в отделе «Мистические карьеры». Пройдём?
– Ну их! – отмахнулся Том, увлекая нас к двери. – Почему тут ернуда продаётся? Она же не имеет никакого отношения ни к настоящей военной карьере, ни к научной, ни к религиозной…
– Правильно, – кивнул Гид головой, – на Ярмарке товар больше продаётся по принципу «на тебе убоже, что мене не гоже» – я говорил вам как-то. Мишура, подделка, суррогат, плесмень, налёт на настоящем. Но настоящее его вскормило и вспоило. Кто-то когда-то сделал подлинную карьеру – военную ли, гражданскую, научную – а другой, посмотрев, каким того окружили почётом и уважением, решил повторить, но принял лишь внешнюю атрибутику: написал диссертацию – получил степень. А что в диссертации? Дала она Науке что-нибудь? То же и с военным делом: отслужил положенный срок – получи следующее звание. Если должность позволяет, конечно. А что он сделал для Армии? И церковная: насколько его дух познал Абсолют, приблизился к нему? Внешняя атрибутика не отражает соответствия внутреннему содержанию, которое является более важным.
– А как увидеть внутреннее?
– То-то и оно. Обычным глазом невозможно.
– А вооружённым, для военных?
– Есть, конечно, критерии…
– Практика?
– Именно. И верная оценка самой практики – честная, искренняя оценка. Не огульное одобрение, а честное высказывание личного мнения, без боязни «испортить отношения». Отношения не испортятся – испортится человек. Уж лучше охаивание, чем неправедное восхваление. Но охаивание для честного человека невозможно. И всё же лучше сказать «нет», чем «да». «Нет» даёт возможность человеку ещё раз обдумать, попытаться улучшить. А «да» означает прекращение работы, почивание на лаврах.
– На сухих лаврах особо не попочиваешь, – возразил Том, – колоться
Идя и беседуя, мы остановились перед большим магазином, на котором высилась короткая вывеска: «Часы».
– Ты смотри! – восхитился Том. – Зайдём? Посмотрим, какие здесь часы продаются.
– Пожалуйста, но они опять-таки не те, что вы привыкли видеть у себя дома, – ответил Гид.
– То есть? – не понял Том. Хотя после увиденного мог бы и догадаться.
– Там нет приборов для «измерения времени», хотя ни одни часы время не измеряют. Они показывают условные единицы интервалов времени, не имеющих ни малейшего отношения к времени настоящему.
– Почему? – удивился Том.
– Да потому, что люди договорились, что в одном часу будет шестьдесят минут, а в одной минуте – шестьдесят секунд… Но они могли выбрать и иные единицы измерения. А откуда изначально взялись именно такие промежутки времени? Массу можно определить взвешиванием, для измерения интенсивности света тоже есть приборы. Но кто и где видел хотя бы одну минуту… у вас?
– Значит, у вас они есть?
– У нас – другое дело, – уклончиво неответил Гид.
– Ладно, давайте зайдём и посмотрим, – настоял Том. – Может, что и увидим.
Глава 36. Потехе – час
Магазин, довольно большой снаружи, изнутри выглядел ещё более пространней, и часов на витринах стояло много.
У самого входа рекламно выпятился час пик, за которым находились час треф, час бубён и час червей. Но они были главными представителями в рядах, которые простирались за ними намного дальше, чем мы могли видеть, не поворачивая головы. А если голову поворачивать, ряды уходили ещё дальше и дальше.
Ряд часа пик продолжался часом алебард, часом дротиков, часом копий. Далее следовали, естетственно – они выглядели очень красиво – час мечей, час ножей – длинных и коротких, – час кортиков – словом, целый ряд часов холодного оружия. Рядом находились часы оружия огнестрельного: час мушкетов, час фузей, час аркебуз, час винтовок. Час «браунингов» соседствовал с часом «маузеров» и часом «кольтов», а также парой часов пулемётов «максим» под южным солнцем Крыма.
Час треф начинал ряд часов досуга, символом которого демонстрировались системы puzzles, а продолжался часами отдыха, часом потехи, олбеденным часом – или олбиденным, часом кино, часом Кио, часами Ки и Клио.
Час бубён возглавлял ряд музыкальных инструментов, в котором присутствовали: час барабан, час гитара, час саксофон, контрачас…
Час червей переползал в начале ряда животрепещущих, в числе коих были: час позвоночных – просыпающихся по звонку будильника или же болезвонно (болезвенно?) реагирующих на телефонные звонки, час беззвоночных – на которых звонки не действовали, час хордовых – хорошо довлеющих, час насекомых – носящих штаны с насечками. И так далее.
Особо привлекали несколько экзотических часов, для которых выделили отдельную полку среди всего полка полок.
Впечатлял большущий-пребольшущий час, весь измятый, перекошенный, словно вобла, которой били об стол, а потом ещё и крутили – чтобы легче отчистить шкурку с чешуёй. Так выглядел битый час. Сейчас в нём остался всего один бит.
Мне понравился звёздный час: стоял он под самым потолком, выше всех, и лучился голубыми и сиреневыми иглами света.