Юлий Цезарь
Шрифт:
Нам скрытность римлян, что сказали слово
И не отступятся? Какая клятва
Нужна, когда мы честно обязались,
Что это будет или мы падем?
Пускай клянутся трусы, и жрецы,
И падаль дряхлая, и те страдальцы,
Что терпят зло. Клянутся в темном деле
Лишь те, кому не верят. Не пятнайте
Высокодоблестного предприятья
И непреклонного закала духа
Предположеньем, что нужны нам клятвы
Для дела нашего. Иль в каждой капле
Той крови благородной, что течет
У римлянина каждого, есть примесь
Нечистая, раз может он
Хоть в чем-нибудь свое же обещанье.
Не стоит ли склонить и Цицерона?
Я думаю, он тоже будет с нами.
Нельзя нам упускать его.
Конечно.
Вы правы. Серебро его волос
Нам купит общее расположенье.
Все будут восхвалять нас, говоря,
Что ум его направил наши руки;
И нашу юность, наш порыв мятежный
Он скроет величавостью своей.
О нет, ему не надо открываться,
Он никогда поддерживать не станет
Того, что начали другие.
Верно.
Он непригоден нам.
Один ли только Цезарь должен пасть?
Ты, Деций, прав. И было бы неверно,
Чтоб Марк Антоний, Цезарев любимец,
Его бы пережил; мы в нем найдем
Врага лукавого; его приемы
Известны нам, уж он-то ухитрится
Нам навредить. Предупредим опасность,
Пусть вместе с Цезарем падет Антоний.
Не слишком ли кровав наш путь, Кай Кассий, —
Снять голову, потом рубить все члены?
В смертоубийстве гнев, а после злоба.
Антоний — лишь часть Цезарева тела.
Мы против духа Цезаря восстали,
А в духе человеческом нет крови.
О, если б без убийства мы могли
Дух Цезаря сломить! Но нет, увы,
Пасть должен Цезарь. Милые друзья,
Убьем его бесстрашно, но не злобно.
Как жертву для богов его заколем,
Но не изрубим в пищу для собак;
Пусть наши души, как хозяин хитрый,
К убийству подстрекают слуг, а после
Бранят для вида. Идя на это дело,
Должна вести не месть, а справедливость.
Когда так выступим, то все нас примут
За искупителей, не за убийц.
А об Антонии не стоит думать;
Что может
Когда он обезглавлен?
Опасаюсь
Я все ж его: он Цезарю так предан.
Не стоит, Кассий, говорить о нем.
Коль Цезаря он любит, пусть умрет
С тоски по нем — вот все, что может сделать.
И то навряд ли: слишком уж он предан
Увеселеньям, сборищам, распутству.
Он не опасен нам. Пускай живет.
Он после сам над этим посмеется.
Бьют часы.
Чу! Бьют часы.
Пробило три часа.
Пора нам уходить.
Но неизвестно,
Решится ли сегодня выйти Цезарь;
Он с некоторых пор стал суеверен,
Оставив мненье прежнее свое
О снах и разных предзнаменованьях.
Узнав об ужасах и чудесах,
О небывалых страхах этой ночи,
Услышав предвещания авгуров,
Он в Капитолий не пойдет, быть может.
О нет, не бойтесь! Если так решит он,
Отговорю его. Он любит слушать,
Что ловят деревом единорога,13
Медведя — зеркалом, слона же — ямой,
Силками — льва, а человека — лестью.
Скажу ему, что лесть он ненавидит —
И он доволен будет этой честью.
Мне предоставьте.
Сумею я его разубедить
И привести из дома в Капитолий.
Нет, лучше вместе все придем за ним.
К восьми часам — и уж никак не позже!
Пусть соберутся все без опозданья.
Ведь Цезарем обижен Кай Лигарий,
За то что он Помпея восхвалял.
И как никто из вас о нем не вспомнил!
Поэтому, Метелл, зайди к нему;
Меня он любит, и не без причины.
Пришли его, и с ним я сговорюсь.