Юрьев день
Шрифт:
Лучше всего пустить было к Венере. Но венерианское стартовое окно не растянуть. А на этот раз из-за задержек в МИКе запасы были выбраны, шли, что называется, «на бровях».
Однако если основной вариант не выйдет, остаётся экзотика из запасных. А получится, грех не иметь под рукою пишущую братию. Но действуя подобным образом, он должен был скрывать свою инициативу. Главный не терпел «партизанских действий» у себя за спиной. Приехавшие журналисты напоминали теперь джина из бутылки. Он просил разместить их в городке, Ленинске, в часе езды до площадки. Он знал: они не успокоятся и терпеливо
Не застав ведущего, Славка расстроился. Знакомый проектант Взоров надрывался у телефона и на вопросы о Лосеве сделал несведущее лицо.
Тогда, чтобы не терять темпа, Славка махнул в архив.
В архиве работала Капитолина, тощая, словно высушенная здешним солнцем, с плоским скуластым лицом.
– Схема?.. Нет схем, – отрезала она.
– Как нет? – удивился Славка. – На них же написано: выдавать только по разрешению.
– Кем написано?
– Капитолина, не доводи до греха. Была служебная.
– Только и дел у меня – искать служебные.
– Где схемы, спрашиваю?
– Не ори.
– Побойся бога. Я ору?
– Надоели, сил нет. Отдала вашему Зайцеву. Говорят, он доктор наук. Так?
– А ты доктора ищешь? – теперь можно было на миг расслабиться. – Тебе, наверное, нужен врач?
– Заткнись, – отрезала Капитолина. – Так доктор он или нет?
– Ну, что ты, Капа, за человек? Мужчин запугиваешь.
– Мужчин, – она издевательски рассмеялась. – Мужчин… Трепачишки.
Держите меня. Только языком мелете.
– Зачем ему схемы выдала? Он же в схемах ни бум-бум.
Теперь они рассмеялись вместе.
– Доктор и ни бум-бум, – говорила сквозь смех Капитолина.
– Свернешь ты, Капочка, шею ради науки.
– И, правда, Славочка, ради науки я готова на всё.
То, что Маэстро не мыслил в схемах, было неверно. Он разбирался во многих вопросах. В Краснограде в отделе к нему обращалось множество людей. Как правило, в деле не основные, потому что основные не нуждались в помощи. К нему обращались многие и он старался помочь. Причем прибористов манила теория, наоборот, теоретиков привлекала практическая сторона. Обращавшимся казалось, что Зайцев знает и то, и сё, что он для них – сестра, точнее, братом милосердия. И сам он себя чувствовал в КБ, за отдельскими стенами и доброжелательством и опекой Вадима – в надёжной броне, а на ТП, на виду у всех, он был словно в открытом космосе в самодельном скафандрике.
Вид теоретика, «упершегося в схемы лбом» показался сходу забавным, и Лосев, увидев Маэстро, заулыбался.
– Над чем трудится теория? – спросил он.
– Да, вот, – поднял голову теоретик, – вроде схема неустойчива.
Лосев с трудом выбился в ведущие из конструкторов. Он не очень уважал теоретиков, считал: науке не место в конструкторском бюро. Ей место где-то на стороне, не здесь, где нужна четкость, а не размышления и научные общие споры уводили очень далеко.
Однажды в Москве, на высоком приёме, он видел, как к Главному подошёл известный артист и предложил тост за науку. Главный фамильярности не терпел, но к представителям
– «За науку» не по адресу.
И кивнув в сторону теоретика космонавтики, добавил: «Это к нему».
– Как? – удивился народный артист.
– У вас, у артистов, – покачал головою Главный, – есть театры академические и театр транспорта. Мы в науке вроде театра транспорта.
Ведущий был с ним полностью согласен. Он ясно видел, что все эти звания в их области: академик, членкор и прочее – лишь дань уважения их технике. И теоретик, ковыряющийся в схемах, его рассмешил. Он мог бы отдать голову на отсечение, что схемы выверены. Но мысль – использовать теоретика – его позабавила.
– Что же ты не докладываешь? – сказал он при встрече Славке.
– О чём? – пялился тот на ведущего голубыми наивными глазами.
– Говорят, у вас схема неустойчива.
– Кто говорит?
– Твой коллега – Зайцев. По слухам, вами же распространяемым на площадке, доктор наук.
– Вот и разбирайтесь с доктором.
– А ты бы проверил.
– Нечего проверять.
В тонкости Славка не верил. Именно для того столь широко моделируется объект, чтобы всё ему было нипочём. К тому же пустое занятие – слушать теоретика. В далекие времена, когда теоретики и практики сидели в одной комнате, прислали к ним дипломника. А Полуянов – шутник, которого иначе как «полупьяновым» никто и не называл, провел за шкафами хлорвиниловую трубочку.
Дипломник приходил в КБ редко и, сделав общий поклон, принимался за схему. Затем спрашивал разрешение включить осциллограф. А Полуянов тем временем выходил в коридор, закуривал и пускал дым в трубочку, тянущуюся за студенческий стол.
Из схемы валил дым. Дипломник впадал в панику, оглядывался, не видели ли? Все вроде бы работали, а по делу давились со смеху. В конце концов студент перестроил диплом, разработал теорию неустойчивости подобных схем и его защитил, и, разбирая схему, обнаружил трубочку, уводящую за шкафы, и только его в КБ и видели.
Понятно было, как теоретик попал на ТП. Внесли двоих в штатное расписание, а подошло время – вынь да положь. Сами способствовали. И теоретик был следствием разговоров: «В отделе – чистые и нечистые. Хватит паразитировать за чужой счёт, пора, наконец, разделить общие беды». Но позвони он теперь в Красноград лишь посмеются: «Не справился».
Теперь теоретики просто занялись не своей работой, но Вадима попробуй, заставь, а посылали таких, как Маэстро.
– С ведущим поосторожней, – предупредил Славка, отыскав теоретика. Заложит, не моргнет.
– А ты не бросай меня, учи.
– Бутылка, – ответил Славка.
– Ну, если ты так возьмешься, разбогатеешь только на таре.
– Встрянешь, бутылка.
И вот после всех этих разговоров и предупреждений теоретик снова «возникал».
– В чём дело? – еле сдержался Славка.
– Да, вот, вроде схема – неустойчива.
Теоретики – птички божьи, живут себе в поднебесье. Парят в воздушных струях, пока ты копаешься в грязи.
– Не пойму я вас, теоретиков, – заметил Славка. – Годами моделируете, чтобы перечеркнуть всё разом на ТП.