Загадки любви
Шрифт:
Не было ни любимого кофе из «Старбакса», ни сеанса в кинотеатре... и персиковые простыни ей тоже были не нужны. Кэндис теперь вообще не понимала, зачем придумала вчера этот план. Может, впервые в жизни, но он не помог, совершенно, ни капельки не помог.
Ей не хотелось ничего — ничего, кроме как переиграть последние две недели, прожить их иначе. Ах, если бы она знала способ вернуться назад и все изменить! Хотела бы она вновь оказаться в своей спальне, у зеркала, с расческой в руках, в состоянии сомнамбулической бездумности...
Ладно, черт с ним, она перевернула эту страницу. Брэндон Лукас
Кэндис судорожно всхлипнула, вспомнив прошлую ночь. Надо было закончить все до, а не после. Уж лучше жить, совсем не представляя себе, что такое страсть, чем ощутить ее в полной мере и потерять навсегда.
Кэндис почему-то была уверена, что больше ни с кем не переживет того, что пережила с Брэндоном. Такое только он мог дать ей.
Может, она однолюб?
Эта простенькая мысль прошмыгнула в сознании из одного уголка в другой. Кэндис окаменела. Однолюб. Неужели все так серьезно? Неужели она... влюбилась?!
Кэндис хватило смелости, чтобы подумать это слово. Вот так.
Слезы почему-то мгновенно высохли. Странно, еще две минуты назад ей казалось, что она не перестанет плакать уже никогда.
Да. Это так похоже на правду и так страшно это признать, что она, по-видимому, действительно влюбилась. Кэндис усмехнулась сама себе. Как-то все очень не вовремя происходит. Осознай она эту простую вещь еще вчера, можно было что-то придумать. Посидели бы с Глорией, на пару пораскинули мозгами. А теперь — все, баста. Поезд ушел... и не обещал вернуться. И надо убедить себя, что и это тоже к лучшему. Сложно, ох как сложно себе лгать!
Острая боль сменилась глухим отчаянием. Кэндис прикрыла сухие воспаленные глаза. Ну почему она не могла родиться в семье школьных учителей, встретить Брэндона, полюбить его, долго и красиво встречаться с ним, выйти за него, родить троих детей и жить в мире и счастье до глубокой старости? Почему она должна была родиться и вырасти по другую сторону социальной пропасти?!
Кэндис еще не знала, как жить с тем, что она, возможно, в это утро потеряла свою настоящую любовь.
Впрочем, у нее получалось — жить, разумеется. Как ни сладко было думать о передозировке снотворного, ванне с водой, красной от крови из вскрытых вен, о полете с моста в реку, Кэндис прекрасно понимала, что ей не хватит духу нанести своему телу какой-то непоправимый вред. Не хватит — и все тут. А потому нечего и мечтать. И она усталой рукой отмахивалась от навязчивых мыслей, которые по сути дела были не чем иным, как бесплодными фантазиями.
Она, как и хотела, вернулась к тому, с чего все началось: к состоянию бездумной сомнамбулы. Автоматизм стал девизом ее жизни.
Кэндис принимала массаж, плавала в бассейне, ездила в солярий и салон красоты, разговаривала по телефону, завтракала, обедала и ужинала с семьей. Все это она делала как будто в режиме «экономии батарей». Она привыкла к этим вещам, ей не нужно было совершать усилий, чтобы повторить какое-то из этих действий — и она повторяла. День за днем.
Она берегла силы для своей внутренней жизни. Внутренней жизни, которая выплескивалась в творчество.
Кэндис уже не представляла себе: во-первых, как она раньше могла жить без скульптуры, во-вторых,
Теперь все переменилось: Кэндис не в силах была отойти от «наброска», пока он не превращался в маленький шедевр. Причем — отойти в буквальном смысле слова. Пару раз она спала на кушетке в мастерской.
Она лепила себя. Целая серия автопортретов. И это был не акт нарциссизма — это была попытка обрести себя. Воссоединиться со всеми своими частями. Сделать душу из раздробленной — цельной.
Кэндис задумчивая (тонкая девушка в длинном струящемся платье одной рукой поправляет волосы, глаза прикрыты, в уголках губ прячется улыбка). Кэндис веселая (девушка танцует, подол легкого платья развевается, игриво приоткрывая точеные колени и бедра). Кэндис падает в пропасть (фигура запечатлена в момент падения, голова запрокинута назад, руки раскинуты). Кэндис превращается в Нее (молодая нагая ведьма на метле, волосы развеваются, голова запрокинута в беззвучном, бесшабашном хохоте).
Нужно будет обязательно перенести в бронзу. Глина податлива и... как бы сказать... мгновенна, с ней можно работать быстро, здесь и сейчас, как только возникнет идея, образ. И она непрочная. Бронза — «долгая», на века. Кэндис любила и то и другое. Да, она хотела иметь отражение всех частиц своей души в бронзе. Тогда...
Она останется в материальном мире даже после того, как ее тело превратится в прах и уйдет в землю. Не то чтобы Кэндис была атеисткой, нет, но эта мысль почему-то придавала ей уверенности в будущем. Может быть, льстила самолюбию.
За работой Кэндис удавалось забыть о Брэндоне, поэтому она рада была бы, если бы ее все оставили в покое и позволили заниматься собой (то есть своей душой и скульптурой) по пятнадцать-двадцать часов в сутки.
Ее не оставляли.
Родители решили, что у Кэндис новый виток депрессии по поводу расставания с Маркусом. Кэндис не спешила их переубеждать. Мать умоляла ее сходить с ней к доктору Диззи. Кэндис стояла на своем, как скала: не пойду.
Доктор Диззи пришел сам. На субботний ужин. Понаблюдав за Кэндис и отведав омаров, он успокоил мистера и миссис Барлоу: у Кэндис никакая не депрессия, она держится молодцом, занимается любимым делом, то есть творчеством — и пускай. Чем больше, тем лучше. Так что не стоит ей препятствовать.
После этого между бровей мистера Барлоу чуть разгладились складки, углубившиеся за последний месяц, а миссис Барлоу перестала пенять Кэндис на то, что она мало времени проводит с семьей и совсем не живет жизнью, какая пристала молодой особе ее положения.
Кэндис это было только на руку.
Однако что-то происходило, определенно происходило, и, если Кэндис полностью погрузилась вовнутрь себя, это не значит, что вне ее души время остановилось.
На эти выходные Глория приглашала ее слетать в Майами, погреться на солнышке. Кэндис отказалась. Ей не хотелось общаться с Глорией. Нет, дело не в том, что ее отношение к подруге изменилось. Просто Кэндис чувствовала, что ей нельзя сейчас говорить с Глорией, тем более — говорить по душам, это может разрушить все, что она построила внутри себя, заново расколоть то, что она так любовно, с таким трудом сращивала.