Загадки любви
Шрифт:
Кэндис боялась, что Глория навсегда останется для нее частью истории о Брэндоне.
Глория общения с Кэндис не избегала, наоборот, звонила едва ли не каждый день, все время пыталась куда-нибудь вытащить Кэндис, но та отвечала неизменно: извини, прости, не сегодня, не в этот раз, некогда.
Глория улетела в Майами одна, а может быть, с Майком. Это не важно. Важно то, что Кэндис предстояло идти на скачки вместе с родителями. И Джеймсом.
При других обстоятельствах она непременно пожалела бы, что не приняла предложение подруги. При других, но не теперь.
Скачки на приз «Вуд мемориал стейкс» проходили
Но Джеймс Сидни был страстным любителем конного спорта, и его годовалый жеребец Тандер Блиц, которого он приобрел недавно на аукционе за полтора миллиона долларов, сегодня участвовал в забеге. Он пригласил своего нового партнера — за прошедшее время он успел превратиться из потенциального инвестора «Мейсон индастриз» в реального — посмотреть на это «замечательное зрелище». С семьей.
Кэндис доводилось уже бывать на скачках — и на «Акведакте» в частности, — и потому на этот раз ей не пришлось ахать и восторгаться величием комплекса, соединявшего в себе прогрессивную технологичность современной архитектуры и классические представления об ипподроме.
Многотысячная толпа любителей лошадей и азарта (вторых было гораздо больше, чем первых) ее тоже не впечатляла, скорее, раздражала. Кэндис всегда скептически относилась к тем мероприятиям, где собиралось больше пятидесяти человек сразу. Ну за исключением выставок и театральных представлений. Noblesse oblige, положение обязывает, и потому ей чаще всего приходилось посещать именно эти нелюбимые мероприятия. Нелюбимые по разным причинам, которые менялись в течение жизни: когда-то не хотелось шума, когда-то ей не хотелось, чтобы ее разглядывали, а тем более — фотографировали, когда-то она хотела избежать встречи с каким-нибудь неприятным человеком, а когда-то вдруг начинала ни с того ни с сего переживать оттого, что вокруг столько народу, и каждый человек — личность, и у каждого какая-то судьба, неповторимая, удивительная, а она никогда-никогда ничего про них не узнает.
Ну и, естественно, Кэндис волновало то, что в толпе встречается множество интересных лиц — а она не в силах их запечатлеть, как хотела бы.
Будь ее воля, она воссоздала бы в бронзе все население Нью-Йорка. Хотя почему только Нью-Йорка? Чем Джерси, или, скажем, Новый Орлеан, или Амазония, или какая-нибудь деревушка в китайской глубинке — хуже?
«В каждом есть что рисовать, — говорил ее учитель графики. — Каждый достоин того, чтобы его запечатлели. В конце концов, перед Богом мы все равны, все — по образу и подобию Его...»
Да, Кэндис хотела бы ухватить суть каждого человека — и вывести ее в глине, а потом в металле.
Стоп. Где-то она это уже слышала...
Брэндон. Несвоевременная мысль стерла все ее усилия — а она так старалась сегодня утром настроиться на волну хорошего настроения. Ну хотя бы бодрости. Для этого она минут пятнадцать стояла под контрастным душем, потом тщательно укладывала волосы, делала макияж, выбирала платье...
Ей снова хотелось ходить в платьях, но теперь —
До этого момента.
Они как раз усаживались на места — в той секции, где сидели владельцы лошадей и почетные члены Нью-йоркской конноспортивной ассоциации, Джеймс поспособствовал.
— Прошу, Кэндис. — Джеймс обворожительно ей улыбнулся.
Будь она лет на пять моложе и не так погружена в невеселые размышления, она пленилась бы этой улыбкой раз и навсегда, уверовала, что перед нею — самый достойный мужчина на свете... и самый завидный жених. И что она никуда от него не денется.
А так Кэндис стало только тревожно, потому что он уготовил ей место по левую руку от себя, а родителей ее усадил по правую. Как будто они пара.
Кстати, с тех пор как Джеймс официально вступил в партнерские отношения с ее отцом, он стал называть ее просто Кэндис. Ей было сначала все равно, а сегодня — покоробило.
— Спасибо, — холодно отозвалась Кэндис.
Перехватила осуждающий взгляд матери: она все еще хочет выдать дочку за миллионера Сидни.
А так ли плохо это желание?
Воздух полнился человеческим гомоном: смех, голоса. Возбуждение — азарт. Пахло попкорном. И здесь этот вездесущий запах! Кэндис почувствовала удовольствие, когда ветер переменился и принес волну лошадиного духа. Вот это — настоящее.
Джеймс — сильный мужчина, это бесспорно. По какой-то причине он ее хочет, и это желание глубже, чем примитивная жажда секса. Она нужна ему для чего-то еще. И если Кэндис отдастся ему — он сумеет о ней позаботиться.
Отец и мать были бы счастливы, если бы она ответила ему «да».
Она уже встретила в этой жизни любовь. Пусть ей повезло меньше, чем другим, и они не смогли остаться вместе. Значит, после этого все остальные мужчины для нее одинаковы.
И в ряду этих одинаковых Джеймс Сидни — очень заметная фигура. Яркая. Не лишенная даже некоторого магнетизма.
Толпа притихла — ожидание, напряженное ожидание повисло в воздухе. Сейчас прозвучит сигнал, и лошади, одна великолепнее другой, вырвутся из стартовых боксов, как пули из стволов. Многие волновались. Призывали удачу, молились Богу — или каким-то другим богам, причем неосознанно. Люди богатели и разорялись на ставках. Отец Кэндис из вежливости поставил на жеребца Джеймса. Мать — из чувства противоречия — на какого-то таинственного жеребца Индиго Лайтнинг. Сказала, что ей понравилась кличка. Кэндис денег не ставила и болела от души, как на футбольном матче. Для нее азарт и деньги были понятиями не пересекающимися.
И потом дети... Она всегда всем говорила, что хочет детей, но не понимала, что это такое. А теперь вот — поняла.
Кэндис почти смирилась с тем, что как женщина счастливой уже не будет. И это, если подумать логически, не такая уж большая беда, потому что она вполне еще может быть счастлива как художник, счастлива как жена, счастлива как мать.
Ей страстно хотелось ребенка. Девочку. Чтобы была похожа на нее, чтобы понимала ее. Она никогда не станет запирать свою дочь в клетке или переделывать ее на свой лад в нечто удобное. Никогда. Лишь бы только Бог дал ей дочку. Сын — тоже хорошо...