Заговор Ван Гога

Дэвис Дж. Мэдисон

– Дело выглядит все лучше и лучше, – удовлетворенно прокомментировал Вестон.

– Я все же позволю себе заметить, что речь идет только о предварительных результатах, – сказал Жолие.

– Но ветер, кажется, дует только в одну сторону, – сказал Хенсон.

– Я могла бы вот что сказать, – вступила в разговор Лаура Яррера. – Полагаю, что картина некоторое время провела в Южной Европе.

– Арль! – воскликнул Минский.

– До такой степени конкретизировать я не могу, – возразила она. – Вам, кстати, известно, что Европейский каталог пыльцы

находится именно в Арле? Довольно забавное совпадение, вы не находите?

Эксперт обвела глазами присутствующих. Они никак не реагировали.

– В любом случае, – помолчав, продолжила она, – в большинстве трещин, откуда я брала образцы, обнаружилось преобладание пыльцы Olea europaea. Иными словами, маслина европейская, аборигенное растение Малой Азии. Впрочем, Ван Гог очень часто изображал ее на своих полотнах. Далее, имеется пыльца и от Cupressaceae, то есть кипариса, который предпочитает мягкий климат.

– А ведь как часто Ван Гог писал кипарисы! – заметил Жолие.

– Положим, кипарис распространен очень широко, хотя и это можно считать косвенным индикатором. Кроме того, обнаружен Lolium perenne, сиречь плевел многолетний, который чрезвычайно широко представлен в Европе и также произрастает в Соединенных Штатах. Некоторые образцы пыльцы имеют американское происхождение, и прямо сейчас я не могу вам сказать о них многого, хотя – раз картину нашли в Чикаго – их присутствие вполне естественно. Подробный перечень я подготовлю после консультаций с моими американскими коллегами, ради вящей надежности. Далее, можно было ожидать наличие и пыльцы, типичной именно для Нидерландов, если картину вывезли из Голландии. И это тоже подтвердилось. Особенно значимой для нас является пыльца, характерная для Южной Европы. Более того, мне кажется, что удалось обнаружить споры, которые прилипли к еще не засохшей краске.

– О, весьма убедительные доказательства! – заметил Вестон.

Хенсон готов был поклясться, что у адвоката в глазах заплясал символ доллара.

– Да, но не забывайте, – вмешался Жолие, – что масло высыхает не сразу.

– В нашем случае это маловажно, – возразил Креспи.

– А! – воскликнул Жолие, вскакивая со стула. – Профессор Балеара! Присоединяйтесь!

Все обернулись и увидели, что в дверях появился седовласый испанец, прижимавший к груди кипу желтых конвертов. Из-под локтей у него торчали свернутые в трубку бумаги.

– Добрый день, – сказал он и слегка поклонился. Один из конвертов тут же упал, и Хенсон пошел его поднимать.

– Я принес фотографии, – пояснил Балеара.

– Нет никакой необходимости, – сказал Жолие. – Мы всего лишь обсуждаем очередные…

– О нет-нет, – возразил Балеара. – Это как раз важно. Я обнаружил кое-что любопытное. – Он начал с того, что вынул из конверта одно фото. – Это в инфракрасных лучах. – Он отложил его в сторону. – Но вот здесь… Это новейшая методика, цифровая радиография, разработанная (тут он кивнул в сторону Креспи) в Болонском университете.

– Вы что-то нашли в рентгеновских лучах? – спросил Жолие.

– О

да, – сказал Балеара. – И весьма любопытное.

Перетасовав снимки, он отыскал нужный и выложил его на стол. Бумага тут же начала скручиваться в трубочку, и он подсунул один край под кофейную чашку Бергена. Все вытянули шеи и, за исключением Минского, даже привстали со стульев.

– Поначалу я было решил, что аппарат неисправен, однако прочие фотографии должны подтвердить цифровое изображение, я уверен.

– Нижний, закрашенный слой? – догадался Креспи.

– А! Тут вы меня поправьте, если я ошибаюсь, – сказал Балеара, – но Ван Гог временами страдал своего рода манией. Он периодически мог работать как заведенный, выдавая полотно за полотном.

– Да, нечто вроде гиперграфии, – подтвердил Жолие.

– Как-то раз, – вставила Яррера, – он к приезду Гогена заполнил картинами целый дом в Арле. Тот самый, знаменитый желтый дом.

– Именно. Таким образом, для него не характерны переделки в духе старых мастеров. Скорее, мы можем ожидать спонтанные изменения, наносимые поверх еще сырой краски, когда закрашиваемая поверхность сформирована еще не окончательно. Это даже вряд ли можно назвать типичной закраской. Вот, взгляните-ка сюда. – Балеара ткнул пальцем в снимок.

– Мне это напоминает эхограмму для беременных, – сказал Вестон. – Где же младенец?

– Это распечатка цифрового изображения в рентгеновских лучах, – ответил Балеара, не принимая шутки. – Вот, видите? А здесь?

– Рука… – медленно сказал Хенсон.

– Видите, как она отличается?

– Да! – воскликнул Жолие. – Он переписал руку!

Балеара обвел взглядом недоумевающие лица Эсфири, Хенсона и всех адвокатов. Затем развернул на столе фотографию портрета в обычных лучах. Всю поверхность покрывала сетка из сантиметровых квадратов.

– Вот. Вот здесь.

Он пальцем нарисовал кружок вокруг развернутой вверх ладони.

– Ага, – поняла Эсфирь. – Исходно ладонь прижималась к животу.

– Именно, – подтвердил Балеара.

– А потом он ее перерисовал, – сказал Хенсон. – Повернул ладонь вверх.

– Я что-то в толк не возьму, – нахмурился Вестон. – Что сие означает, собственно?

– Ни в каких иных местах картины нет существенной разницы между тем, что внизу, и тем, что мы видим. Словно он писал, не внося никаких поправок, – ответил Балеара. – Но почему здесь решился на изменения?

– Язык жестов? Масонский знак? – предположил Вестон. – Или он входил в местную банду? А вы как считаете?

– Ну, обычно причина в том, что автор недоволен первоначальным результатом.

– Может, для него это имело еще какой-то смысл, – сказал Жолие. – Скажем, ладонь – это специальный знак, связанный с его интересом к буддизму.

– Стало быть, ладонь вверх – это буддистский символ? – удивился Вестон. – Он что, этим увлекался?

– Ладонь, шмадонь… – проворчал Минский.

– Да, но… – вдруг встрепенулся Вестон, – получается, у нас еще одно доказательство подлинности!