Законы Долга

Кохен Лия

Мостовая шелестела под ее тихими шажками. Обутая в мягкие дорожные сапоги из волчьей кожи, она не производила практически никакого шума. Перед ней оказались ступени, и она не решалась посмотреть выше их, боясь быть замеченной, но знала, что громадина скалы возвышается над ней, как огромное каменное божество, и, словно пасть этого сурового бога, перед ней распахнулся вход в храм Эйнхасад[5], расположенный в недрах этой скалы. Спящие на ступенях нищие проводили ее взглядами сонных глаз.

Такая же тихая, безветренная ночь, как когда я впервые прибыла в этот ледяной город. Тогда она чувствовала себя необычайно одиноко. Ей самой было странно, до чего же она скучает по родной деревеньке, по ее маленьким деревянным домикам, по уютному

гостеприимному храму Мафр[6], где выросла она сама и где любой всегда мог найти приют, милость богини и душевную беседу с мудрым и добрым Дайчиром, получить совет вечно сердитого всезнайки Геральда или послушать были от хранителя сказаний, ее отца, Верховного Жреца Зименфа. Но как же приелась ей эта повторяющаяся изо дня в день рутина, как хотела она вырваться из мягких лап засасывающего уюта и отправиться в странствие по миру, по дальним неизведанным странам. И как она радовалась, когда отец, пригласив ее за день до совершеннолетия — двадцать второго дня рождения — в свой кабинет, сообщил, что, так как его дочь рождена для великих дел, ей следует привыкать к жизни в больших городах. Ах, как билось ее сердце в ночь, когда ей суждено было оставить родительский дом и начать жизнь в новом месте, в самом северном городе мира и ближайшем к ее родной деревне — Шуттгарте, одной из трех основных твердынь северян. Но первые дни, несмотря на ожидаемую радость, тогда дались ей с трудом. Ее покровитель, главный оружейник самого короля, седовласый Бартолд, оказался гномом малоразговорчивым, не склонным к сентиментальностям и не терпящим никаких возражений. Его сын Брунс, обещанный ей в мужья, был весьма похож на своего отца, хотя и был более словоохотлив и постоянно старался задобрить будущую жену дорогими подарками: платьями, драгоценностями и южными деликатесами. Он даже подарил ей ручную кукабурру[7], совсем еще крошечную, и теперь после длительного отдыха у лечебных источников ей не терпелось скорее посмотреть, как она выросла за последнюю пару месяцев. Но еще больше ей хотелось увидеть его…

Юнуши, закутавшись в плащ с головой, прошла мимо сонных монахов, держащих ночную службу на случай, если кому-то срочно потребуется их лечебная сила или предсмертная молитва, и встала на колени напротив огромной статуи, вырезанной в скале в самом дальнем алькове пещеры-храма. Тридцатиметровая фигура богини Эйнхасад в виде прекрасного архангела в свете высоких факелов взирала на молящихся гордо и уверенно, подняв над головой огромный обоюдоострый меч, как бы намекая, что ни один из смертных не уйдет от божественного правосудия.

Убедившись, что никто на нее не смотрит, юная графиня прокралась вдоль стены и, свернув в тесный коридорчик, оказалась в спальной зоне святилища, где жили монахи и послушники. Вторая по счету дверь с негромким скрипом отворилась, едва она толкнула ее плечом, и тут же закрылась за ней. В комнате, освещенной светом уличных фонарей через единственное крошечное окошко, хватало места лишь для того, чтобы развернуться. Две кровати стояли вдоль стен, над каждой из них висели полки с немногочисленными книгами в потертых переплетах. Юнуши с сожалением заметила, что и второе спальное место нашло своего хозяина. Еле слышно она скользнула под одеяло правой койки.

Первые недели в Шуттгарте Юнуши чувствовала себя здесь особенно чужой: она не могла даже обратиться за помощью к своей богине, так как в огромном людском городе не нашлось место гномьему идолу. Она стояла в раздумьях перед хранительницей портала[8], думая о том, чтобы вернуться домой или хотя бы навестить своих родных, очутиться еще разок в привычной атмосфере родного поселения. Именно тогда он подошел к ней.

— Отчего юная леди так грустны? — его тихий мягкий голос прервал ее раздумья.

Юнуши обернулась: он стоял перед ней, всего на голову выше ее, светлокожий, с прямыми каштановыми до плеч волосами. Мальчишка, молодой, как и она сама, но уже в бледно-голубом

одеянии послушника. Он смотрел на нее теплым обволакивающим взглядом серых глаз на круглом, как белая луна, лице.

— Я просто… — замялась Юнуши.

— Вы ведь совсем недавно в Шуттгарте? Раньше я Вас здесь никогда не видел — зато заметил, что в последние несколько дней Вы растерянно блуждаете по площади.

— Вы правильно заметили, — пробормотала гномка, — я и вправду здесь недавно и совсем не нахожу себе места.

— Так почему же Вы не зайдете в храм? Говорят, молитва может дать утешение.

— Видите ли… — Юнуши пыталась подобрать слова, — я дочь Верховного Жреца Зименфа. Я привыкла обращаться за помощью к своей богине.

— Богиня у всех одна, — ласково заметил клирик[9]. Другого человеческого проповедника Юнуши и слушать бы не стала, но юноша смотрел на нее с таким неподдельным интересом, что она захотела поговорить с ним еще. — Эйнхасад создала все в мире, включая гномов и людей.

— Однако теми, кто мы есть, нас, гномов, сделала именно Мафр, — мягко возразила она. — Говорят, она создала первого гнома из глины и камня.

— Эйнхасад — мать всех богов и их детей, поэтому она и наша мать тоже: Ваша и моя. Пойдемте, я покажу, — человек протянул Юнуши руку. Та робко взялась за нее и первый раз в жизни ступила на порог человеческого храма.

С ходу ее окружила атмосфера легкости и необычайного спокойствия. Заполняющие все огромное пространство храма тягучие мелодичные песнопения вызвали в сердце девушки чувство внезапного благоговения.

Они продвигались все дальше вглубь горы, пока не приблизились к гигантской статуе первобогини. Тени, отбрасываемые многочисленными свечами, плясали на устремляющихся ввысь каменных стенах. Стоя во всем этом суровом великолепии рядом с трепещущим от волнения юношей, Юнуши впервые в жизни почувствовала необыкновенную ничтожность всех своих переживаний. И когда она уже была готова признать, что ее жизнь ничего не стоит перед лицом высшей силы, провожатый дотронулся до нее, прервав ее ступор.

— Эйнхасад услышит и исполнит любую просьбу, если она искренняя, — заверил ее клирик.

— Мою просьбу невозможно исполнить, — с горечью прошептала гномка, — она противоречит всему, ради чего я явилась на свет.

— Будьте искренны и доверьтесь Богине Света и Жизни.

Юнуши прикрыла глаза и еще раз прочувствовала то одно-единственное искреннее желание, что сидело у нее глубоко внутри уже много лет, — обрести свой путь.

— Ну как? — обратился к ней юноша, когда она, улыбнувшись, открыла глаза.

— Вроде полегчало.

— Как Ваше имя, миледи?

— Не называй меня миледи… Я Юнуши, просто Юнуши.

— А я, — молодой человек еще раз протянул гномке свою мягкую ладонь, — я Ясек.

— Ясек… Ясек… — шептала Юнуши в ухо сопящему под одеялом приятелю так тихо, как могла, чтобы не разбудить его соседа. От клирика пахло ладаном и лавандовым маслом, и это на миг напомнило ей, что сама она не принимала ванну уже целых три дня.

Мужчина приподнял веки и, увидев гномку, сперва блаженно улыбнулся, но тут же, ошарашенно распахнув глаза, сел на кровати и стал озираться.

— С ума сошла? — прошептал он. — А если нас увидят?

— Кто это? — спросила гномка, кивая в сторону соседней кровати.

— Пошли, — не обращая внимания на ее вопрос, Ясек быстро натянул на голое тело мешковатую льняную рубаху и потянул гномку к выходу.

Из спальной зоны он повел ее в противоположную храму сторону, и они направились по узкому каменному туннелю вглубь горы, пока наконец не оказались в маленькой тесной пещерке.

— Это келья для тех, кто совершает долгую молитву, готовя себя к отречению от мирской жизни, — пояснил Ясек, прикрывая проход деревянной доской, служившей вместо двери, и зажигая прихваченную с собой свечу. На их счастье желающих отречься от мира в тот день не нашлось.