Замена
Шрифт:
К вечеру Хорст притворился, что у него сильно разболелась голова, но от посылки кого-нибудь за лекарем отказался, был проведен в свою спальню и, переодевшись в ночное, уснул беспокойным сном. Ночью часто просыпался, помногу пил воду из объемного ковша, заботливо оставленного Эльзой перед кроватью. Крепкий сон пришел под утро.
Глава 3. Бродерик
В спину чем-то стукнули — твердым и тупым. Бродерик открыл глаза и увидел под носом зеленую траву, неприятно щекотавшую верхнюю губу. Он чихнул, и сразу пришло понимание, что что-то вокруг изменилось: уже очень давно он не мог отчетливо различать ничего, что было перед ним ближе, чем позволяли
Перед ним стояла длинная шеренга крестьян, вооруженных всяким хламом, который оружием мог назвать только тот человек, что никогда прежде оружия не видел. Все лица — совсем молодые, с едва пробившимися усами, и тронутые сединой, смотрели на него, вернее, поверх него. Бродерик обернулся и встретился взглядом с верховым сержантом, облаченным в цвета баронов Сегюров — верных сторонников Намюрского герцога. Тот ухмыльнулся и еще раз стукнул тупым концом копья по плечу. Бродерик вскочил — тело повиновалось легко, но той абсолютной послушности, которую он помнил из своей молодости — не было. Зато явно чувствовалась мощь, не приобретенная многочасовыми тренировками, какая-то другая, непривычная. Молодость!
Исполнилось!
Сержант, направив коня на Бродерика, заставил его встать в строй. На земле остался валяться ржавый серп и сломанное при падении копье.
— Ты как, Хорст? — Из-за спины послышался торопливый шепот, и на плечо осторожно опустилась четырехпалая — без мизинца — рука.
— Отлично! — Обернувшись, рыкнул Бродерик. — Что здесь происходит?
— Так ведь сражение сейчас будет, — пожал плечами крестьянин, шепеляво коверкая слова. — Нас вот согнали с маршальскими войсками драться. Говорят, он сущий мерзавец и упырь! Не знаю, доживем ли до заката?
— Кто такое говорит? — Характеристика вызвала неожиданный прилив злобы, чего не случалось с маршалом уже четверть века.
— Вон, — четырехпалый вытянул свою изувеченную лапу, — тот важный господин.
Бродерик повернулся в указанном направлении и в полусотне шагов слева увидел тумбообразного человека, сидевшего на рыжей кобыле в окружении жидкой свиты конных оруженосцев и сержантов. Толстяк самозабвенно вещал:
— … мы покажем этим кровопийцам, что такое народная ярость! Мы сметем банду узурпатора вместе с проклятым Бродериком! Не бойтесь его, эта старая развалина уже ни на что не способна. И вам надлежит встать в передовых линиях нашей победоносной армии, чтобы первыми обагрить своё оружие в крови королевских… нет, в крови маршальских ублюдков!
В вислых складках жирной кожи на лице оратора угадывались фамильные черты баронов Сен-Санс — сенешалей дома Намюров.
Бродерик бросил взгляд за реку, до которой было всего ничего — половина полета стрелы. На противоположном берегу пестрели королевские и его собственные значки и знамена, против которых ему вскоре предстояло выступить в битве. Давно позабытая ярость вскипела в крови, Бродерик двумя мощными прыжками оказался перед конем сегюрского сержанта, дернул левой рукой за древко опущенного копья, и, когда сержант чуть наклонился, резко двинул правой бедняге в ухо. Усатую рожу перекосило, всадник стал сползать с коня. Бродерик, не ожидая его падения, дернул вояку за руку и, сильно оттолкнувшись ногой от земли, влетел в освободившееся седло. Сержантское копье так и осталось в левой руке.
Коняга было рыпнулась, но опытный наездник, каким был когда-то давно Бродерик, легко успокоил жеребца. Он оглянулся на Сен-Санса, удивленно разинувшего свою жабью пасть, привычно подбодрил плясавшего жеребца пятками, и направил его на сенешаля. Коняга оказалась резвой и спустя пару мгновений в жирное пузо барона воткнулись двенадцать дюймов хорошо заточенной стали. Сенешаль, сверзнутый наземь, заверещал что-то неразборчивое, а оруженосцы с опозданием бросились в атаку. Но что могли противопоставить эти юнцы умудренному семью десятками
Сжав в окровавленной руке отобранный у кого-то меч, он воздел его над собой и заорал так громко, что слышать его должны были и с другой стороны реки:
— Братья! До каких пор мы будем позволять этим золоченым павлинам помыкать нашими жизнями? Доколе мы будем лить кровь, зарабатывая для Самозванца корону? Им мало податей, которые мы платим, мало нашего пота, которым мы ежедневно поливаем их землю! Теперь им понадобились наши жизни? Нет!! Уж лучше я сам пощекочу вот этой иголкой, — он потряс мечом, с которого на крестьянские лица полетели красные капли, — их жирные животы. Я такой же крестьянин как вы. Меня зовут Хорст! И я говорю вам, братья, лучше я сам попробую взять добычу в богатом шатре Намюра! Какая разница с кем драться? Те, за рекой, далеко, а эти здесь, рядом! Вперед!!!
Он направил коня сквозь расступившуюся толпу, видя, как загораются яростью глаза на землистых лицах. Сначала немногие, те, кто был рядом, а потом и остальные, увлеченные людской волной, бросились за ним: без всякого порядка и плана обезумевшая толпа врубилась в ряды лучников Намюра, просто втоптав их в сочную траву.
Сражение началось. Бродерик впервые полез в битву без тщательного продумывания своих действий, без детального анализа слабых и сильных сторон врага, без предварительной рекогносцировки. Впрочем, все это было сделано еще вчера, а сегодня у него лишь оказалась под рукой новая армия — победим — хорошо, а не получится… Что ж, зато Самозванцу и Намюру придется потом во сто крат тяжелее!
Пробившись сквозь ряды растерявшихся лучников, толпа крестьян оказалась перед разноцветными шеренгами латников. От значков, гербов и флагов зарябило в глазах. Кого здесь только не было: и длинноносые горцы, чьи мискообразные шлемы украшены звериными лапами, и выходцы с морского побережья, чьим излюбленным оружием, которым они умели пользоваться с невероятной ловкостью, были разнообразные багры, и Сегюр со всеми своими двумя сотнями, и целый табор раскольников во главе с закованными в железо старцами… Над головами «пограничных» жандармов реяло знамя Намюра. Его-то и избрал своей ближайшей целью Бродерик. Он что-то кричал, пока непривычное и перетружденное горло было в состоянии издавать громкие звуки, хрипел, пока надеялся, что в окружившем его лязге кто-то может расслышать его слова, потом просто сипел, но с каждым выдохом отобранный у оруженосцев Сен-Санса меч забирал чью-то жизнь. Уже очень давно не видел Бродерик чужой смерти настолько близко, уже давно остывшая кровь прежнего тела не пробуждала в нем безумного неистовства! И теперь, наслаждаясь молодостью нового здорового тела, находясь в самой гуще мясорубки, его душа запела! Почти забытая радость рвала его изнутри, глаза налились кровью, делая его похожим на порождение ночных кошмаров, губы, перекошенные в теперь уже немом крике, открывали перед врагами пасть дорвавшегося до легкой добычи зверя — крупные зубы, забрызганные чужой кровью, казалось, готовы были выгрызть сердце из любого врага, невзирая на защищавшие его доспехи.
Как-то вдруг оказалось, что вокруг Бродерика остановилось всякое движение. Он пару раз заставил жеребца крутануться на месте и лишь после этого стал приходить в себя. Он влез на седло ногами и огляделся вокруг. Лучников уже можно было вычеркнуть из рядов мятежных войск, но в остальном положение оказалось не таким хорошим, каким могло бы быть, окажись на месте толпы оборванцев его закаленные в боях ветераны.
Крестьяне, хоть поначалу и вызвавшие в рядах армии Самозванца некоторую панику, долго биться с подготовленными бойцами не смогли: и справа и слева закованные в латы ряды умелых вояк теснили разношерстную ораву, и стало очевидно, что огромный численный перевес в лучшем случае лишь утомит врага, но победы не принесет.