Заносы
Шрифт:
На совете в Филях все на Кутузова ополчились – нельзя дальше отступать! Пора дать бой супостату!
– Бонапарт хоть и супостат, но полководец знатный! Потери у нас будут большие! А главное сейчас – армию сохранить, – попытался охладить воинственный пыл Кутузов. – Первопрестольную придется оставить!
Все за голову схватились. Кутузов, мол, старый, воевать не хочет, обленился! Стыдить его начали.
– Зачем нужна армия, если Россия гибнет?!
– Угомонитесь! – успокаивает Кутузов. – Не погибнет Россия!
– Очнитесь, Михаил Илларионович! Сто тридцать пять тысяч войска неприятеля уже вышли из Смоленска! Гибнет держава!
– Да, времена тяжелые. Тусуется народ. И раньше так бывало. Как
Те ни в какую – хотим сражаться за Родину!
Кутузов пригорюнился, а сделать ничего не может – рвется молодежь в бой и все тут! И ничего не поделаешь. Жалел он людей, а люди себя нет. Бывалые солдаты – те как-то меньше рвались. Ну, прикажут – пойдем, а нет – так и хрен с ним, с басурманом. А молодежь – надо, мол, драться, а то Лермонтов про нас поэму не напишет. Офицеры, дворяне молодые, – те все прямо рвутся навстречу Наполеону. Они нигде не работают, к наукам тоже не очень расположены, а подраться – только дай! Такое воспитание. Не пусти их на войну – на дуэлях друг друга перебьют! Кутузов и так их уговаривать, и этак – ребяты, в бою, мол, глаз могут выбить – стращает. А те никак – ничего не жалко! За Родину жизнь отдать готовы!
И девки хороши – юный корнет обнимет ненаглядную, начнет про звезды рассказывать, про луну – нет, мол, когда вернешься с орденом, тогда поговорим!
Покряхтел Кутузов, покряхтел – деваться некуда. Пришлось дать сражение под Бородино. Поле трупами усеяли. До сих пор думаем, что это мы там победили, а французы – что они. Но понять, какого черта их сюда занесло, ни они, ни мы уже двести лет не можем. И никто не понимает.
Но для Российской истории, культуры и патриотического воспитания Бородинское сражение имеет колоссальное значение.
– Я пока воздержусь от комментариев по поводу, гм, того, что вы сейчас нам прочли, но при чем здесь Пушкин?! – вопросил Сергей Львович.
А вот при чем.
Елизавета
У любимца армии, знаменитого полководца, фельдмаршала Михаила Илларионовича Кутузова была дочь Елизавета. В общем положительная. Только с мужьями ей не везло – один умер, второй… Судьба! Елизавета Михайловна была хорошая, набожная, но ей нравились стихи Пушкина, с которым она дружила, хотя женщинам дружить с Пушкиным не рекомендовалось. Ее очень беспокоил моральный облик поэта: то он чертей рисует, то девушек как-то без разбора трахает – нехорошо это! А если ему что не по нраву, может запросто и по морде дать. На приколы очень обижался. Скажешь, например: ну что, брат Пушкин, сыграем в картишки, или опять в карманах ветер гуляет? – тут же пиздюлей навешает или на дуэль вызовет. Слова поперек не скажи! Никакого сладу! Недели не пройдет, чтобы чего-нибудь ни натворил!
И вот Елизавета Михайловна решила перевоспитать Пушкина, чтоб он был одновременно и великий русский поэт, и образец для подражания. (Чем это кончилось – известно, но ее предупреждали!)
Пушкин и сам был не прочь стать положительным, иной раз даже обещал исправиться, но… Только пообещает, только настроится на хорошие, правильные стихи, рисунки и поступки, идет домой – ну все, мол, с прошлым покончено, начинаю новую жизнь, – а навстречу какой-нибудь раздолбай, прости Господи!
«О, здравствуй, Пушкин!» – его же все знали – и давай какую-нибудь херню молоть. А Пушкин до того ненавидел тупых – хоть плачь, хоть удавись! Точь-в-точь, как мой дядя. «Да пошел ты!..» – скажет в сердцах.
Ну, тот шел и всем рассказывал: меня, мол, сам Пушкин, великий русский поэт, в среду на Невском на х… послал! Не каждому так повезет!
А Пушкин переживает – ни за что ни про что
Но что странно, стихи его от этих срывов хуже не становились.
И вот Елизавета Михайловна взяла над Пушкиным шефство, и процесс пошел. Но в каком-то странном направлении.
(Ее предупреждали!)
Тогда она попросила своего духовника митрополита Филарета помочь ей и тоже пошефствовать над Пушкиным. Может, он меньше безобразничать будет. Митрополит Филарет был человек неординарный, он и сам стихи писал. Взял он над Пушкиным шефство и начал его наставлять, иной раз даже в стихах. Пушкин – стих, Филарет – стих, Пушкин – поэму, Филарет – проповедь. А проповедник он был, по словам современников, удивительный. Зато у Пушкина черти хорошо получались. Один страшней другого, свят-свят-свят!
Трудно было Филарету с Пушкиным, но он не отступался и продолжал учить Пушкина, как надо жить и писать стихи. А Пушкин не слушался, продолжал рисовать чертей, писать стихи с неправильными мыслями и куролесить с Елизаветой Михайловной.
– Дар напрасный, дар случайный,
Жизнь, зачем ты мне дана?.. —
накуролесив, вопрошал Пушкин.
Не напрасно, не случайно
Жизнь от Бога мне дана , —
объяснял Филарет поэту. —
Не без воли Бога тайной
И на казнь осуждена.
– Цели нету предо мною:
Сердце пусто, празден ум,
И томит меня тоскою
Однозвучный жизни шум , —
жаловался Пушкин.
– Сам я своевольной властью
Зло из темных бездн воззвал;
Сам наполнил душу страстью,
Ум сомненьем взволновал , —
объяснял митрополит.
Читаешь эти стихи, и видно: Филарет мудрый человек, а у Пушкина плохое настроение. Филарет, когда писал, думал, а Пушкин, по-моему, вообще не думал – писал, как Бог на душу положит. Но, что интересно, волновали их одни и те же вопросы. И хотя стихи Филарета вторичны по отношению к пушкинским, сам он жил в безбрежном времени-пространстве, воспаряя в своих проповедях от грешного мира к горным вершинам, а Пушкин – одной минутой, но тоже успевал. И когда последние песчинки эпохи мягко перетекают из верхней колбы в нижнюю, невидимая рука Всемогущего переворачивает песочные часы… И Пушкин обретает Вечность, а Филарет минуту в биографии Пушкина. Потому что Пушкин – это наше все. А все остальное – лишь минуты и детали из биографии Пушкина. И сами мы лишь мгновения в чьей-то биографии: Петра Первого, Сталина, Аллы Пугачевой…
Но текут песчинки, невидимая рука не устает переворачивать часы.
И вдруг окажется, что Пушкин – это сплошные заносы: стремительное вращение не имеющего своей массы электрона вокруг устойчивого ядра жизни, всего лишь эпизод в проповеднической деятельности Филарета и недоразумение в жизни Церкви…
– Извините, ни читать, ни обсуждать мы это не будем! – прервал Сергей Львович. – Этот ваш тон неприемлем и неуместен для обращения к светочу российской поэзии! – Как-то странно, будто я ему палец дверью прищемил, посмотрел на меня, и с гримасой человека, съевшего сразу пол-лимона предложил: – Может, вам лучше переводами заняться? Или какой-нибудь детский рассказ написать?