Завет

ван Ластбадер Эрик

Рюль похлопал руками по карманам.

— Куда же запропастились эти чертовы сигареты?

Он рассмеялся, опьяненный своей эффектной победой.

— Что, Браво, не верил, что я смогу отвязаться от этих придурков, а? — Пауза. — Куда теперь? Ты ведь уже знаешь?

Камилла, сидя в черно-белом моторном катере, качающемся на глади Гранд-канала, слушала, прижав трубку к уху. В висках стучала кровь. Она испытывала легкое беспокойство, относя его на счет долгого ожидания. Звонок от Энтони Рюля раздался почти точно в условленное время. Все вставало на свои места.

— Кастелло, — сказал в трубку голос Браво, — церковь Сан-Джорджио дей Греки.

— Хорошо, —

ответил Рюль. — Пройдем к Фондамента делла Пьета по боковым каналам. На месте будем минут через пятнадцать.

Камилла убрала телефон. Она слышала достаточно. Дав указания капитану отвезти ее в Кастелло как можно быстрее, она вернулась на прежнее место, к Деймону Корнадоро, молча стоявшему на палубе. Его красивое лицо омрачало угрюмое выражение.

— Мой милый Деймон, ты выглядишь таким сердитым, — проговорила она. — Неужели ты пал жертвой ревности?

— Как ты можешь меня винить? Рюль был твоим любовником.

Камилла вытащила сигарету и закурила.

— И что с того?

— Ваш роман длился долгие годы. Мне не раз казалось, что ты до сих пор что-то к нему чувствуешь.

— Если и так, это не твое дело.

— Но твой сын…

— Что — мой сын? — резко спросила она.

— Я часто задавал себе вопрос… — Корнадоро замолчал, глядя на нее. Камилла напряженно ждала, глаза были устремлены на него, дыхание замерло. Маленькая победа, но все же победа, подумал он. — Я спрашивал себя, не Рюль ли отец Джордана.

Она отвернулась от него, устремив в пустоту темный, бездонный взгляд.

Он коснулся запретной темы, табу, и знал об этом, так что теперь шагнул вслед за Камиллой, словно умоляя о помиловании.

— Теперь я твой любовник, Камилла. Как я могу принять твои чувства к нему?

Камилла выпустила из полуоткрытых губ струйку дыма, наблюдая за проплывающими мимо по обеим сторонам Гранд-канала величественными палаццо.

— Камилла?

Она не будет думать об отце Джордана, нет, не будет. Чтобы успокоиться, она заставила себя думать о другом. Ее и забавляла, и раздражала одновременно категорическая манера всех мужчин думать обо всем с позиции обладания. У меня этого нет, но я это хочу. Теперь, когда я это получил, никто у меня этого не отнимет. Конечно, такая предсказуемость была Камилле только на руку, помогая манипулировать ими. Ладно. Что ответить этому красавчику? Уж конечно, она не станет рассказывать ему, почему стала встречаться с Рюлем, не скажет, что до сих пор в определенном смысле любит его — как все ценные для нее объекты. По правде говоря, Камилле никогда не бывало более одиноко, чем когда она была с мужчиной. Они так быстро получали удовлетворение, так скоро пресыщались, а что потом? Обращали внимание на что угодно, кроме нее. Можно было посылать их хоть к чертовой бабушке, им было все равно.

Но были и такие, что бросали ей некий вызов. В том числе и Энтони Рюль. Отвратить его от ордена было нелегко, это потребовало длительного времени и изрядных, зачастую рискованных усилий. Это была настоящая военная кампания, тщательно продуманная, скрупулезно проработанная. Поэтому — хотя, разумеется, были и другие причины — Камилла, без сомнения, считала это достижение главным в своей жизни, ошеломляющим успехом… которого она добилась благодаря колоссальному разочарованию. Годами Рюль был источником неоценимой информации для нее и Джордана, и Камилле приносила огромное удовлетворение мысль о том, что им помогает именно он.

— Тебе не о чем беспокоиться, дорогой, — проговорила она, обращаясь к Деймону. — Энтони Рюль — мое прошлое. Ты — настоящее.

Рев двигателей заглушил его облегченный вздох, но Камилла все равно услышала и чуть было не рассмеялась. Как охотно он проглотил наживку! Это напоминало примитивный животный

рефлекс. Он так хотел — нет, просто-таки жаждал услышать именно такой ответ, — что поверил ей безоговорочно. Мужчины, больше всего озабоченные тем, как бы поубедительнее продемонстрировать друг другу свою силу, на самом деле были так уязвимы! Этот принцип работал во всех случаях без исключения, даже с Рюлем или Корнадоро. Но не с Декстером Шоу… «Впрочем, — быстро сказала она сама себе, мысленно отводя взгляд от встающего перед глазами прошлого, — что это как не исключение, только подтверждающее правило?» Камилла утешала себя соображением, что мужчины слишком однозначно трактуют понятие «сила». Что могли знать о силе самцы, чувствующие себя уверенно только с дубиной в руках? Мягкость и обходительность были для них проклятием. Они бездумно, с прямо-таки трогательной наивностью шли в искусно расставленные ею силки — и все-таки не признавали их существование. Тем лучше, подумала Камилла. Благодаря этому всегда существовали успешные женщины, умные и изобретательные. Свою вынужденную зависимость от мужчин они использовали в качестве прикрытия, пряча под бархатными перчатками стальную хватку и в конце концов всегда добиваясь своего.

Камилла не чувствовала симпатии к женщинам, позволяющим мужчинам подавлять себя, физически или эмоционально. Неудивительно, ведь она глубоко презирала любую слабость. Камилла была уверена, что именно слабость доводит женщин до униженного положения, а после — мешает разорвать постылые узы. Человеческий разум может найти выход из любого положения, в это Камилла верила с истовостью религиозного фанатика. Это была ее религия, то, за что она упорно держалась, единственная идея, которую она готова была принять в качестве догмата веры.

Они пристали к Фондамента делла Пьета. Корнадоро спрыгнул на набережную прежде, чем капитан пришвартовал катер.

— Я скоро вернусь за тобой, — мягко сказала Камилла, словно он был грудным младенцем, которого на время пришлось оставить одного. — Отправляйся к церкви. И, во имя Господа, поосторожнее с Цорци и его стражами. Дашь ему шанс — и он, не задумываясь, прикончит тебя вслед за Энтони Рюлем…

Глава 21

Высадившись на Фондамента делла Пьета, Браво и Энтони отправились на юг, к церкви Сан-Джорджио дей Греки, церковь они нашли без труда, но трижды останавливались неподалеку и принимались петлять, чтобы убедиться в отсутствии слежки. Несмотря на раннее утро, стояла удушающая жара. В небе неподвижно, точно пришпиленные, висели белоснежные облака.

Церковь Сан-Джорджио, по меркам Венеции довольно простенькая, выходила изящным фасадом на узкую набережную канала. Единственный в городе православный храм был возведен в 1539 году. В то время местная греческая диаспора быстро росла. Греки, как и венецианцы, веками путешествовали в Леванте, оседая в важнейших торговых точках вдоль южного побережья Черного моря. Постепенно православие в этих местах стало основной религией, и так было, пока мусульмане-турки не захватили в пятнадцатом столетии Трапезунд. Теперь в Венеции жило не более сотни православных греков.

Внутри церковь с ее уходящими ввысь сводами казалось пустой, какой-то заброшенной. Людей почти не было. Перед огромным позолоченным распятием стояла на коленях пожилая женщина, молитвенно сложив руки; полный человек с взъерошенной шевелюрой о чем-то серьезно беседовал с высоким, очень бледным священником; под его длиннополой черной рясой заметно выпирал горб.

Недостаток прихожан явно не был здесь редкостью. Это место было словно выхолощено, — великолепная архитектура сохранилась, но ушла жизнь. Так ледник оставляет после себя мертвые пейзажи, лишенные земли и растений.