Завод
Шрифт:
Греков с облегчением потянулся к сигаретам и, прижимая трубку плечом, зажег спичку. Прикурив, спросил, где мама встречает Новый год. Оленька, помолчав, ответила, зачем же он спрашивает, если ему это все равно неинтересно.
— Как ты разговариваешь с отцом? — Греков поморщился, недовольный собой. Столько раз готовился поговорить с дочерью, а вот не получается.
Оленька демонстративно молчала.
Греков лихорадочно искал, как бы разрядить этот разговор.
— Что ты делаешь?
— Стою.
— А ела что?
— Борщ.
— Что ты наденешь на Новый год?
— Платье.
«Вся
— Все? — вдруг спросила Оленька.
— Если тебе нечего сказать отцу под Новый год…
Молчание.
— Что ты притихла?
Молчание.
— Что ж, желаю тебе в новом году хорошо учиться.
— Спасибо.
— А мне что ты желаешь?
Молчание.
— У нас родительское собрание. Третьего, — сказала дочь.
— Я приеду, если справлюсь с делами. У меня важное совещание. Ладно… Поздравь маму с Новым годом.
— До свидания, папа.
Греков еще несколько секунд смотрел на трубку. Думая, как торопливо и облегченно Оленька прервала разговор. Он успокаивал себя тем, что в общем-то, ничего страшного не произошло. Дети обычно становятся на сторону матерей, в этом, вероятно, и есть мудрость природы. Лишь когда вырастают, на смену инстинкту приходит личный опыт.
Греков переставил телефон на кровать, встал и прошелся по комнате. Он старался не размышлять о том странном своем положении, которое называлось семейной жизнью. Была ли любовь?
— Не знаю! А что тогда было, что? — вслух спросил он сам себя.
Сейчас ему казалось, что женщина, которая носила его фамилию, была безликим, аморфным существом. Столько лет фальши, притворства и жалости… Ох, эта проклятая жалость! Сколько раз Греков давал себе слово порвать совсем, уехать куда-нибудь: работа ему везде нашлась бы. Но не мог. Жалость. Но почему он должен расплачиваться всю жизнь за один-единственный опрометчивый шаг в молодости? А ведь Шурочка знает его отношение к себе.
И считает подобное справедливым. Он страдает. Она спокойна. А если наоборот?
— Нет! Нет! — вновь сказал он и повернул к себе телефон. Просовывая палец в отверстие диска, Греков прокрутил все восемнадцать цифр междугороднего набора, одновременно занося над рычагом ладонь, чтобы сразу прервать тысячекилометровую связь, если вновь подойдет не она. Пи-и-ип, пи-и-ип…
Греков резко надавил на рычаг. Опять он! Низкий уверенный мужской голос на этот раз звучал раздраженно.
А может быть, и Татьяна ушла из дома, как две недели назад ушел и Греков? Нет, Татьяна бы ему об этом сообщила. Но почему? Ведь он ей ничего не сказал… Они смогли бы встретить Новый год вместе. Теперь он будет встречать Новый год с Аней Глизаровой в малознакомой компании Олега Шатунова.
Греков взял со стола часы. Уже восемь. Договорились, что Аня зайдет к нему в гостиницу к одиннадцати. Удобней было бы встретиться на улице. Но он опять не подумал о бестактности своего предложения. И Аня торопливо согласилась.
Вообще день был сумасшедший. Четыре часа обсуждений и споров в кабинете у Шатунова. Участвовали три человека. Двоих Греков знал, третий — старший экономист министерства, долговязый субъект с трудной восточной фамилией. Он-то и нападал больше всех на проект, но самое странное — Грекову нравились его доводы, в них чувствовалась заинтересованность.
Греков прошел в ванную комнату, щелкнул выключателем. Сиреневый свет молнией мазнул черный кафель, слегка пригас и через секунду сочно улегся на стенах и потолке, довольно жужжа в матовых длинных баллонах.
Греков оглядел свою усталую физиономию. Утром брился, а уже вновь пора. Он соображал, как лучше добраться до Шатунова. Такси? В новогоднюю ночь? Надо было заранее заказывать. Метро, конечно, неплохо, но две пересадки и еще автобусом минут пятнадцать. Теперь он думал о Шатунове, почему тот, по его словам, так «прикипел к грековским планам»? По долгу службы этого от него не требовалось. И еще. Перед уходом, в пустом министерском коридоре, Шатунов опять почему-то спросил о результатах проверки группы народного контроля. Греков ответил, что группа еще работает, а Шатунов лишь, странно пожал плечами.
Греков перекрыл душ. Капли хитрыми зигзагами сползали по стене. Хорошо. Что нужно ему сейчас для полного спокойствия? Многое, конечно. А главное…
Он вернулся в комнату и снова набрал длинный междугородный номер. То же самое! Трубку снял Павел. Его «алло!» прозвучало непривычно глухо. Греков сдерживал себя, чтобы не разъединиться, и вдруг подумал, что Павел может передать трубку Татьяне. Но Павел заговорил: «Ведь слышу, как дышишь. Почему ты молчишь? — робко произнес он. — Я жду тебя. Сижу дома и жду. И никуда не пойду. Хватит дурачиться. Ведь я тоже человек». Греков осторожно положил трубку. Ему сделалось не по себе. Он все понял. Только где она? Куда ушла? К матери? К подругам? Нет, тогда бы Павел не так просил, не так… И впервые за все время Греков подумал о Павле. Ведь тот ничего не знает об их отношениях с Татьяной. Эта мысль словно буравила мозг, и он искал утешения в самых невероятных и наивных доводах. «В конце концов, — думал Греков, — здесь простая арифметика: нас двое, а он один. — Свою жену Греков и в счет не принимал. — Но ведь я люблю ее всю жизнь. Поэтому я имею на нее такое же право, — как и он. Пусть она выбирает сама».
Он положил голову на матрас и накрылся подушкой. Мягкая, жаркая тишина обволакивала мозг. Раздались глухие, точно по воде, удары. «Ведь это кто-то стучит в дверь», — подумал Греков и сбросил подушку. За дверью раздался голос Ани.
— Да, да! — крикнул Греков. — Минуточку! — Он торопливо начал одеваться. Было только десять часов.
— Новый год проспите, соня! — сказала Аня, входя в номер. В руках у нее был коричневый баул.
Греков приподнял с тумбочки часы.
— Вы слишком торопитесь жить.
Аня сняла пальто и оказалась в костюмчике, пригнанном по талии.
Правда, не макси, но ничего, сойдет. — Аня повернулась на каблуках. — Ну как? У сестры одолжила.
— Превосходно, Анечка.
Греков был рад ее приходу. Кончилось это изнурительное одиночество.
Аня поставила баул на тумбочку. В нем тренькнули бутылки. Греков повязывал галстук и улыбался, глядя на ее отражение в зеркале.
— Тетя заявила, что у вас голова маленькая. Смешно. Вы же не слон, правда? Дело не в величине. Я ей так и сказала.