Завоеватель
Шрифт:
С наступлением вечера Гуюк объехал большие лагеря. Став ханом, он не тратил времени на ликование. Вместо этого заглядывал то в один лагерь, то в другой, чтобы люди преклоняли колени и клялись ему в верности. Гуюка сопровождали стражники, готовые обрушиться на любого, кто откажется, но опасения оказались напрасны. Сгустились сумерки, зажглись фонари. Гуюк поел и вернулся во дворец переодеться и справить нужду. Еще до рассвета он снова пустился в путь – отправился к самым бедным и простым своим подданным, к работникам из других народов. Те рыдали от восторга, получив единственный неповторимый шанс увидеть лик хана, силились навсегда запомнить его черты в первых лучах солнца. Гуюк грелся и нежился в его лучах. Он теперь хан, подданные уже готовятся к многодневному пиршеству.
Глава 5
Дорегене опустилась на скамью в садовой беседке, чувствуя возле себя дух мужа. Лето задержалось, и город раскалился. Грозы месяцами собирались среди редкостной жары, которая на пару дней сменялась дождевой прохладой, потом все начиналось снова. Воздух в эту пору был тяжелым, напоенным влагой предстоящих ливней. Собаки, тяжело дыша, валялись на углах улиц; каждое утро начиналось с уборки одного или двух трупов и с женского плача. Дорегене уже не хватало власти. Пока Гуюк не был ханом, она могла послать дневную стражу, чтобы выбить признания из десятка свидетелей или вышвырнуть из города воровскую шайку. За одну ночь она потеряла возможность командовать и теперь могла лишь обращаться к сыну с просьбами на общих правах.
Сейчас Дорегене сидела среди вороха листьев, ища умиротворения, но не могла найти его даже в обществе Сорхахтани.
– Только не говори, что рада отъезду из города, – сказала вдова Тулуя.
Дорегене похлопала по скамье рядом с собой, но свояченица садиться не хотела.
– Мать не должна следить за каждым шагом, каждой ошибкой молодого хана. Старость должна уступить место молодости. – Дорегене говорила неохотно, фактически повторяя напыщенную речь, которую Гуюк произнес тем самым утром. – По смерти Угэдэя мне остался прекрасный дворец, так что мне будет удобно. Да я и впрямь стара. Порой с ног валюсь от усталости.
– Он от тебя избавляется, – проговорила Сорхахтани и подняла с дорожки нетонкую ветку. Наверняка та упала утром, не то цзиньские садовники уже убрали бы ее. У Сорхахтани в руках ветка гнулась не хуже прутика. – Сыну следует уважать твои заслуги – именно ты спасла ханство, стоявшее на грани раскола.
– Даже если и так, Гуюк – хан. Я годами этого добивалась – и добилась. Мне ли теперь жаловаться? Не глупо ли это с моей стороны?
– Не глупо, а по-матерински, – поправила Сорхахтани. – С родными сыновьями мы все глупы. Моем их, кормим грудью, а в ответ ждем благодарности до скончания их дней. – Сорхахтани хмыкнула: настроение вмиг изменилось. Дорегене тоже улыбнулась, хотя в действительности приказы сына ее обидели.
– Тебя, Сорхахтани, он из города не высылал, – заметила она.
– Не высылал, потому что Мункэ до сих пор в центре его внимания. Орлок ханского войска – о таком мой сын не помышлял. Никогда.
– Знаю. В кои веки Гуюк внял моему совету. Мункэ – потомок Чингисхана. Тумены за ним пойдут. Мой сын полностью ему доверяет, Сорхахтани. Это важно.
Вдова Тулуя промолчала. Как она и предсказывала, первый сезон правления Гуюка принес Мункэ много пользы. А вот Хубилай командовать войском Гуюка не стал бы никогда. Почему-то и он, и новый хан сразу не сошлись характерами. Уже дважды Сорхахтани усылала Хубилая из города якобы по поручению, чтобы сын в присутствии Гуюка не наделал чудовищных ошибок. Они злились друг на друга, как коты, чему ни Хубилай, ни сама Сорхахтани не могли подобрать внятного объяснения. Порою ей хотелось, чтобы Гуюк отправил ее на родину, подальше от городской жары, вони и толчеи, подальше от политики, которая не дает спокойно прожить и дня. Но ее не отсылали, и даже это вызывало подозрения. Вряд ли Гуюк ценил ее как советчицу, а одно воспоминание о его отце до сих пор тревожило Сорхахтани. Много лет назад Угэдэй просил ее выйти замуж за его сына. При мысли об этом женщина до сих пор содрогалась.
Существовала еще одна проблема, которую нельзя обсуждать с Дорегене. Сорхахтани не вправе указывать ей на недостатки Гуюка. Неделю назад тот отказался встречаться с корейскими царевичами, вместо этого ускакав со свитой на охоту. Сорхахтани невольно поморщилась, вспомнив напряженную встречу с гостями. Словами и дарами пыталась она сгладить оскорбительное отсутствие хана, но заметила и злость, и безмолвные взгляды, которыми обменивались корейцы. Гуюк вернулся через несколько дней и отправил Яо Шу, своего советника, выслушать их просьбы. Сорхахтани могла сделать это и сама, надели ее Гуюк полномочиями.
Воспоминания о том происшествии заставили женщину покраснеть от злости. Тогда она в кои веки пробилась к Гуюку, вопреки яростному протесту его слуг. Хотелось внушить ему, что жизнь – не бесконечные пирушки и охота с друзьями. Хан должен править каждый день, принимая решения, которые другим не под силу.
Гуюка это не проняло. Какое там – он рассмеялся и отослал ее прочь, фактически прогнал. Об этом с Дорегене говорить тоже нельзя – только не в тот момент, когда она собралась уезжать, завершив труды своей жизни. Сорхахтани чувствовала, что будет скучать по свояченице, хотя полной откровенности между ними не было никогда.
Если бы не Хубилай, Сорхахтани потеряла бы рассудок среди лжи, глупости и круговой поруки. Сын хотя бы слушал ее. И поражал своей проницательностью. Казалось, он знает все, что творится в городе, хотя, наверное, тут помогали шпионы, не менее ловкие, чем у Сорхахтани. В последние дни тревожился даже Хубилай. Гуюк что-то затевал, постоянно посылая своим туменам новые приказы. Каждый день его воины упражнялись на равнинах с пушками, и город провонял порохом. Среди ямщиков у Сорхахтани имелся шпион. Вот только ханские послания зачастую пересылались запечатанными, и вскрыть такое значило рискнуть жизнью шпиона, а Сорхахтани им дорожила. Примечательна была сама секретность. Сорхахтани чувствовала, что бродит в тумане. Может, Хубилай что-то выяснил или до чего-то додумался? Вечером нужно будет с ним потолковать…
Женщины подняли головы, заслышав шаги дневных стражников Гуюка. Дорегене со вздохом встала и посмотрела вдаль, словно надеясь запечатлеть этот город в своей памяти. Под бесстрастными взглядами кешиктенов подруги обнялись. Груженые подводы и слуги уже ждали, чтобы отвезти Дорегене в далекий дворец на реке Орхон. Лето уходило, и Сорхахтани не верила, что свояченице позволят вернуться. Гуюк открыто упивался властью, хотя и облекал приказы в красивые слова и комплименты.
– Я навещу тебя, – проговорила Сорхахтани, борясь с чувствами.
Она не могла пообещать, что станет держать Дорегене в курсе дел, – только не при стражниках, которые передадут все услышанное Гуюку. Бывшая регентша кивнула, хотя в глазах у нее блестели слезы. Она посадила сына на ханский престол, а тот отплатил ей ссылкой, хотя, конечно, выразился иначе. Ложь и заговоры – казалось, ничего иного безжизненным камням города и не породить.
Стражники повели Дорегене прочь; на фоне их молодости и силы она казалась хрупкой и сгорбленной. На миг Сорхахтани даже испугалась: ее лишили покровительницы. Кутежам и охоте вопреки Гуюк планомерно укреплял свою власть. Отныне Сорхахтани не могла спокойно смотреть в будущее. Без разрешения Гуюка она даже домой вернуться не может. Она словно попала в одну комнату с голодным тигром и не знала, когда он вскочит и разорвет ее на части.