Zeitgeist
Шрифт:
– Что ж, у Японки небольшая депрессия. Ничего странного, «чудо-хлеб» и шоколадка мигом приведут ее в чувство.
– А по-моему, это клиническая депрессия.
– Твоего мнения никто не спрашивает. У тебя другая задача, гораздо более почетная: привести в чувство Американку. Сама знаешь, ты в этом деле профессионалка. Что она с собой натворила? Опять наркотики?
Блестящие губки Британки сложились в рассудительную гримаску.
– Полагаю, отчасти дело в этом.
– То есть как «отчасти»? Наша Янки употребляет больше кокаина, чем остальные
Японка и Итальянка охотно присоединились к беседе: они почуяли, что пахнет жареным.
– Просто у нее честолюбие, – объяснила Британка, приподнимая для убедительности узкие плечики. – Она все время изобретает для всех нас разные крупные проекты. Когда мы отказываемся ее слушаться, она занимает у нас много денег и все делает сама.
– Американка не может играть в команде, – присовокупила Японка, топая по ковру огромным сабо.
– Она очень-очень большая примадонна, – сказала Итальянка, презрительно щелкая пальцами.
– Куда она пошла? – снова спросил Легги. Британка вздохнула, признавая поражение.
– Убежала нюхать кокаин и реветь.
– Куда?
– Туда, где нет камер. К малому бассейну, наверное.
На сцене появился турецкий радиоведущий, чтобы объявить о дебюте мисс Уц. Было видно, как неумело он разыгрывает энтузиазм, перекрикивая писк зафонившего микрофона. Легги поспешил удалиться.
Американку он нашел в белом пластмассовом шезлонге рядом с осушенным бассейном. На ней по-прежнему была звездно-полосатая мини-юбка, она беспрерывно сморкалась в бумажный платок.
– В чем дело, Американка?
Она подняла голову.
– Хватит с меня этой клички! Между прочим, у меня есть имя.
Старлиц присел на край шезлонга и сложил на груди мясистые руки.
– Что это тебя нынче так разобрало, Мелани?
У нее были красные от слез глаза.
– Все получается совсем не так, как ты обещал.
– Деньги-то хорошие, – напомнил Старлиц. Американка в ответ выразительно высморкалась. – Классный отель. Сбалансированная диета. Занятия аэробикой.
– Когда ты меня нанимал, ты предупреждал, что «Большая Семерка» – фальшивка, просто способ заработать. – Американка прерывисто вздохнула. – Но я все равно не поняла, что это значит.
– Разве это не очевидно? Я ничего от тебя не скрыл.
– Я не поняла, что ты сказал это совершенно серьезно.
Старлиц пожал плечами.
– Мы устроили аферу на поп-сцене и сшибаем баксы. Почему это тебя огорчает? Ты же американка, черт возьми!
– Потому что это даже не весело. Я думала, что хотя бы повеселюсь. Но участвовать в стопроцентном надувательстве – это такая нестерпимая скука! Все равно что торговать хот-догами. Летишь на самолете, потом сидишь в автобусе или лимузине, а потом трясешь на сцене задницей и распеваешь эти дурацкие, дурацкие стишки!
– Неправда, стихи «Большой Семерки» – это гениально, детка. В них использованы фрагменты из всех международных хитов двадцатого века, пропущенные через переводческую программу из четырехсот базовых
– Я выучила наизусть всю эту чепуху, освоила все танцевальные движения. Но со мной-то как быть? Как насчет меня?
– В каком смысле? – не понял Старлиц.
– В прямом. Как насчет меня, артистки Мелани Рей Айзенберг?
– Пойми, Мелани, проект «Большая Семерка» не имеет к тебе лично никакого отношения. Он сворачивается с наступлением двухтысячного года. После этого ты улетишь к себе в Бейкерсфилд с чеком на крупную сумму. Об этом мы и договорились, помнишь?
– Эта идиотская сделка не позволяет мне быть самой собой! Я чувствую себя персонажем из детской мультяшки, какой-то куклой, надутой воздухом...
– Ну и что? Зато ты поп-звезда. У тебя лимузины и массажистка.
– Я могла бы быть звездой и оставаться собой.
– А вот и нет! Ты уж прости. – Старлиц изо всех сил замотал головой. – И думать об этом забудь! Это совершенно невозможно по определению.
Мелани выпятила нижнюю губу.
– Это все твои речи, твои мысли. Я уже хлебнула музыкального бизнеса и считаю по-другому.
Старлиц поскреб в затылке.
– Учти, Мелани, ты хочешь сама подлезть под гильотину, которая мигом покончит с твоей карьерой. Позволь тебя предостеречь. Превратиться в самостоятельную певичку, сочиняющую для себя песенки, – все равно что поставить на себе крест. Ты для такой жизни не приспособлена. Ты – сама нормальность. Ты посредственность.
– Согласна, я была нормальной посредственностью до того, как за меня взялся ты. С тех пор я проехала с выступлениями Польшу, Таиланд, Словению. Моя жизнь превратилась в сплошной кретинизм.
Старлиц тяжко вздохнул.
– Послушай, я хочу тебе помочь. Давай, я набросаю сценарий твоего будущего. Так ты лучше поймешь, что тебя ждет. – Он выпрямился и хрустнул суставами пальцев. – Начнем с выигрышной предпосылки: предположим, ты очень талантлива. Будем исходить из того, что ты исполнительница собственных песен с колоссальным музыкальным дарованием. Сообразительная, упорная, блондинка, родом из Калифорнии, скулы у тебя такие высокие, что за них не жалко жизнь положить. Ну, выигрываешь ты несколько премий «Грэмми», критики тебя обожают, твои записи расходятся лучше хот-догов...
– Да? – От интереса Мелани привстала. – До чего заманчиво звучит! Класс!
– Сними розовые очки: время не стоит на месте. Вкалываешь, вкалываешь, расходуешь себя, а потом внешность становится уже не той, голос пропадает. Глядь – а тебе уже сорок. Как женщина ты можешь рассчитывать прожить после этого еще целых сорок пять лет. И годы эти выглядят уже совсем не симпатично, детка. Ты будешь сидеть взаперти в своем замке в Малибу, жечь тайские палочки и малевать плохие абстрактные картины, чтобы совсем не сбрендить. Будешь бродить, от всех скрываясь, как Говард Хьюз, слушать старые альбомы Билли Холидей и размышлять, не сделать ли косметическую операцию.