Зэк
Шрифт:
– Герман Константинович, как жить в тюрьме? Как вести себя правильно? Каких правил держаться? – спросил Иван.
– Да тех же, что и на воле. Жить достойно, людей уважать, подлостей не делать… тут, господин журналист, ничего нового я вам не скажу. Законы человеческого общения, что здесь, что там, одни и те же. Подлость остается подлостью, а благородство – благородством. Вот только в тюрьме все это виднее, обнаженнее. Там человек как под микроскопом – весь на виду. А уж для старого бродяги, который по тюрьмам и зонам поскитался, разобраться в человеке, как правило, не особо трудно. Для этого ему достаточно потолковать с тобой полчаса… А уж дальше, господин журналист, как сам себя поведешь.
– Просто как все получается, –
– А так ли просто, господин журналист? Жить достойно и на воле непросто. А уж в тюрьме-то тебя сто раз на излом попробуют. Я во Владимирском централе пятнадцать лет отбарабанил… Знаю, как людей ломают.
– А как ломают?
– По-всякому, Олег. Способов у кума [5] с хозяином [6] полно. Для начала могут с тобой просто поговорить в кумчасти: давай, мол, помогать друг другу… Понял, о чем речь, Олег?
5
Кум – начальник оперчасти в учреждении уголовно-исполнительной системы.
6
Хозяин – начальник учреждения уголовно-исполнительной системы.
– Понял, – кивнул Иван. – Чего ж не понять?
– Хорошо, раз понял. Если ты сам себя уважаешь, то, конечно, стучать куму ты не станешь. Тогда с тобой начнут «работать». Найдут повод, загонят в ШИЗО. А ШИЗО – это камера два метра на метр. В ней шконка, которая только что на ночь тебе положена. А остальное время – шестнадцать часов – она к стене пристегнута.
Весь день – на ногах. Один. День за днем, сутки за сутками. До 88-го года еще и кормили через день: «день летный – день пролетный». Да и в «летный» день кормежка такая, что лишний жир обязательно сгонишь. Куда там диетам для похудания! А время в ШИЗО тянется медленно. Сидишь, как зверь, в мешке каменном… даже не сидишь, потому что запрещено тебе сидеть. Увидел контролер, что ты присел или прилег, – влетает и лечит тебя дубиналом. Или «за нарушение режима» тебе еще сутки набрасывают. В иных ШИЗО пол водой заливают – сам не ляжешь. Я даже слышал, что бывали ШИЗО, где пол сделан под углом в сорок пять градусов, – гуляй себе, бродяга! Теперь, говорят, полегче стало. Больше пятнадцати суток нельзя человека держать, а раньше-то месяцами непокорные не вылезали из мешка каменного, туберкулез зарабатывали. Я и сам после сорока пяти суток в ШИЗО тубик подцепил – па-а-ехал из Владимирки в Покров. Там, в Покрове, туберкулезные сидят.
– Сурово, – сказал Иван хмуро.
– Это еще не все, Олег Сергеич, это еще не все. Если не обломали тебя в ШИЗО, то можно перекинуть в пресс-хату. Знаешь, что это такое?
– Слышал маленько…
– Теперь, конечно, пресс-хаты мало где сохранились. При министре Бакатине запретили их, расформировали. А шерстяных ребятишек, что в пресс-хатах беспредельничали, людей увечили да истязали, вывезли спецэтапами… Их только спецэтапами можно было вывозить, потому что иначе их просто перережут. И резали! На Горьковской пересылке многих на ножи поставили… Так вот, если не сломали в ШИЗО, то могли бросить в пресс-хату. Оттуда немногим удавалось выломиться. А уж коли и оттуда вырвался, то можно отдать человека психиатрам. Во Владимирском централе психотделением заведует доктор наук Рожков Василий Леонтьевич. Говорят, до сих пор «лечит». А «лечил» Рожков так: сажают человека на «вязки» и колют. Месяц – сера, месяц – галоперидол. Потом опять месяц – сера, месяц – галоперидол… в животное превращают человека. Меня самого в карцере кололи. Я едва доползал до кормушки за кипятком. И, как собака, полз на четвереньках с этой кружкой обратно. Есть не хотелось, температура под
Таранов слушал и мрачнел. Разумеется, он, как и любой человек, живущий в России, слышал разговоры о тюрьмах, о лагерях, но никогда особо не прислушивался, не придавал им значения. Все это было где-то там, далеко, с другими. Да ведь и не понять, что в этих рассказах ложь, а что правда… Сегодня он услышал такой рассказ из первых уст. От человека, которому, безусловно следует доверять. И сам рассказ прозвучал спокойно и даже буднично, что только усиливало эффект.
Любой нормальный человек после такого рассказа спросит себя: тебе это нужно? «Шансон» послушать и книжечки про уголовную романтику почитать – это одно. А на своей шкуре испытать – совсем другое… Ни за что и никогда я не пойду туда!
Так скажет себе нормальный человек… но Таранов уже точно знал: его путь определен и ведет во Владимирский централ. «Сдавайся! Ты окружен!» – орут динамики в тире.
Да, я окружен! Но сдаваться не буду!
– Сурово, – сказал Таранов. – Пятнадцать лет Владимирки – это сурово, Герман Константинович… Скажите, а побеги из централа случались?
– Конечно. Раз есть тюрьма – есть и побеги. Еще до революции из централа сбежал Фрунзе.
– Вот как! Расскажите о побегах.
Герман Константинович улыбнулся:
– Узника свобода манит, Олег, тянет… были побеги, были. Но, в подавляющем большинстве своем, неудачные. Кумчасть не дремлет. Для того и шмоны проводит регулярные, для того и стукачков вербует. Пресечение побегов – для абвера задача ^1 1. Поэтому большинство побегов пресекается еще на стадии подготовки. Но тем не менее они случаются. На моей памяти их было несколько. С третьего корпуса трое сорвались. Выпилили жалюзи на окне, спустились по связанным простыням. Но спустились удачно только двое. Когда полез третий, простыни оборвались. Он упал и сломал ногу. От боли, конечно, закричал. А уж первый был на стене. Первый спрыгнул и ушел, двое других – нет… Да я и сам дважды пытался сорваться.
– Не получилось?
– Не получилось, – усмехнулся Герман Константинович.
– А как пытались бежать?
– Первый раз – через подкоп. Классика, так сказать, жанра… Выбили мы себе рабочий цех в третьем корпусе. На первом, разумеется, этаже. Подняли кафельную плитку с пола. Под ней – бетон. Но старый уже, рыхлый. Мы поливали его водой и посыпали солью. Потихоньку его разъедало, а мы долбили чем могли, ковыряли, спускали крошку в унитаз. Кафель наклеили на фанеру и дырку в полу закрывали этим щитом. Когда пробили слой бетона, дело пошло веселее. Но через месяц работы кто-то нас сдал. А шанс был реальный.
– Понятно… а вторая попытка? – спросил Иван.
– Вторая была уже в Покрове… Мы с напарником захватили контролера в прогулочном дворике. Две заточки с двух сторон – к горлу – р-раз! Сняли форму, связали, заперли во дворике. А напарник мой, из-под Иркутска парень, форму надел, и пошли мы на выход, к вахте. Но там уже выскочила группа резерва – двенадцать человек – и очень долго лечила нас дубиналом. Потом дали нам по сорок пять суток карцера. Могли бы новый срок нагрузить, но не стали этого делать… за это спасибо.
– Значит, невозможен побег?
– Почему же невозможен? Я же говорю: один-то человек точно ушел. Но для успешного побега необходимо сочетание трех факторов.
– Каких? – заинтересованно спросил Иван.
– Во-первых, необходимо, чтобы о подготовке к побегу знало как можно меньше народу. Критическое количество – три. Трое еще могут реально сохранить тайну. С увеличением количества посвященных риск возрастает многократно… Во-вторых, необходима поддержка с воли. Нужно, чтобы встретили, помогли спрятаться, обеспечили документами. Без этого худо – наверняка поймают.