Зеро

Гореликова Алла

Я думаю о локсах, которые не читают мысли, но очень хорошо слышат эмоции. Страх — что может быть сильнее?

Я боюсь. Слышите, боюсь. Боюсь остаться виноватым перед вами, перед вами и перед людьми, потому что неизвестно,

что за откат пойдет от той ловушки, в которую меня засунули полудохлым червяком. Я боюсь умереть с грузом вины.

Слышите вы меня? Боюсь.

Боюсь, что вы притащите меня к себе на станцию, как велит священный в зеро-тайм долг спасения, и подхватите от меня проклятущую ксенолихорадку, и занесете ее на Локсиа. А если и не занесете — станция ваша опустеет за пару суток, и там уж Хьюз своего не упустит. Он сорвет банк, Хьюз, а виноват буду я, а расплачиваться, очень может быть, придется всему человечеству. Я верю в зеро-тайм, Иванчук не из тех, кто раздувает пустые сенсации. Он был на Скале, был у вас…

Чернота экранов размывается слезами. Кажется мне — или на самом деле рядом появилась точка чужого корабля? Не надо, слышите… Не надо!

Связь отключена, только автоматический сигнал бедствия на аварийной волне. У меня нет доступа к управлению — Хьюз не дурак. Все, что осталось мне — собственные мысли. Образы и эмоции, чтоб их! Картинка опустевшей станции над Локсиа — и моя в том вина. Трупы

и стыд. Я не хочу, слышите? Не хочу такого конца. Не хочу вины, что даже смертью не перечеркнется.

Толчок стыковки, шелест шлюзовых лепестков. Силюсь разглядеть фигуру в люке, но мир снова заволакивает алая пелена. Ударяет внезапно: а что, Андрей, слабо было сразу вены перегрызть? Боялся сдохнуть? А ведь остывший труп вряд ли нес бы заразу.

Подонок ты, Андрей.

Голос. Человеческий, не локса… слава богу, не локса!

— Говорить можешь, парень? Что у тебя тут?

— Ксено… лихораа… — продавливаю сквозь пересохшее горло. — Хьюз… на ло… ксов.

— Ясно. — К губам приникает фляга с водой, тонкая струйка льется в рот. — Мы так и поняли.

Первый глоток обжигает болью. Второй — через силу, на голом «надо». Вкус крови во рту. Хриплю:

— Как?..

— Терпи, парень, сейчас укол поставлю. Вычухаешься.

— Как? — повторяю.

От укола шумит в ушах и накатывает сон.

— Да очень просто. — Меня поднимают, мир вертится колесом рулетки: алое-черное, холод-жар, сон-смерть. Кажется, мне уже все равно. Но сквозь черно-алую пелену небытия успевает пробиться ответ: — Они тебя услышали.