Жена-22

Гидеон Мелани

– Прощай, маленькая мышка, – поет Зои и поднимает контейнер.

Мышь мгновенно исчезает.

– Почему-то всегда, когда я их выпускаю, мне становится грустно, – говорит Зои.

– Потому что тебе приходится их ловить?

– Нет, потому что я боюсь, что они никогда не найдут дорогу домой, – отвечает Зои, и у нее на глазах снова выступают слезы.

Мне приходит в голову, что сейчас Зои ровно столько лет, сколько было мне, когда я лишилась матери. В Зои больше от Баклов, чем от Арчеров. У нее хорошие волосы – в смысле такие, с которыми не нужно постоянно

возиться. Прекрасная чистая кожа. Счастливица, ростом она пошла в Уильяма: в ней пять футов семь дюймов. Но где я вижу себя и весь род Арчеров – так это в ее глазах. Сходство особенно заметно, когда ей грустно. Движение, каким она смахивает слезы с чернильно-темных ресниц. То, как ее глаза переходят от темно-синего к цвету бурного серо-голубого моря. Это я. И это моя мать. Прямо здесь.

– Ох, Зои. Родная моя. У тебя такое доброе сердце. Всегда было. Даже когда ты была совсем маленькой. – Я осторожно ее обнимаю.

– Я не должна была говорить тебе эти жуткие вещи. Это неправда. Ты не прячешься, – говорит она.

– Может, это и правда. Отчасти.

– Прости меня. Мне стыдно.

– Я знаю.

– Я дура.

– Это я тоже знаю, – говорю я, шутливо ткнув ее кулаком в плечо. Зои морщится.

– Зои, милая, посмотри на меня.

Она поворачивается и смотрит, покусывая нижнюю губу.

– Скажи, ты любишь Джуда?

– Мне кажется, да.

– Тогда сделай мне одолжение.

– Какое?

Я дотрагиваюсь до ее щеки.

– Ради бога, хватит тянуть. Признайся ему.

88

– Кто играет главного героя во втором составе? – спрашивает Джек. Прищурившись, он изучает программку. – Не могу прочитать. Элис, ты можешь?

Я пытаюсь.

– Разве это вообще можно прочитать? Совсем мелкий шрифт.

– Возьми. – Банни протягивает мне очки для чтения. Очки ужасно стильные – квадратные, серый металлик.

– Нет, спасибо, – говорю я.

– Я купила их для тебя.

– Для меня? Зачем?

– Потому что ты уже не можешь читать мелкие буквы и пора взглянуть правде в глаза.

– Я не могу читать микроскопические буквы. Очень мило с твоей стороны, но они мне не нужны. – Я возвращаю ей очки.

– Боже, как я люблю театр, – говорю я, глядя, как люди рассаживаются. – Театр Беркли совсем недалеко от нас. Почему мы так редко сюда ходим?

Свет постепенно гаснет, и в зале воцаряется тишина, только несколько опоздавших еще ищут свои места. Больше всего я люблю эти мгновения. Когда занавес вот-вот поднимется и все надежды еще впереди. Я смотрю на Уильяма. На нем облегающие прямого покроя брюки, которые подчеркивают его мускулистые ноги. Все эти пробежки были не напрасны.

– Начали, – шепчет Банни, когда занавес медленно раздвигается.

– Спасибо, что вытащили, – говорю я, пожимая ее руку.

– Переписываться с Хо-Герл было куда веселее, – говорит Уильям сорок пять минут спустя.

Антракт. Вместе с десятками зрителей мы стоим в очереди в буфет.

– Как они только это выпустили, удивляюсь, – говорит Джек. –

Спектакль совершенно сырой.

– Это ее первая пьеса, – замечает Банни. – Надеюсь, у нее достаточно толстая кожа.

Все вдруг почему-то смотрят на меня.

– Ох, прости, Элис. Это было ужасно неделикатно, – говорит Банни.

– Ерунда, Банни, ты это хотела сказать? Что это было бледно, скучно и глупо, увы, боюсь, совсем как “Барменша”.

Глаза Банни загораются радостью.

– Ай да Элис, браво! Давно пора было взглянуть правде в глаза. Сбросить с себя этот груз старых рецензий, вместо того чтобы годами сгибаться под его тяжестью. И наконец выпрямить спину.

Она мне подмигивает. Сегодня утром я наконец набралась храбрости и показала ей свои наброски. В последнее время я стараюсь писать понемногу каждый день и потихоньку вхожу в ритм.

– Сколько лет автору?

– Судя по фотографии, слегка за тридцать, – говорит Уильям, заглянув в программку.

– Бедняжка, – говорю я.

– Вовсе не обязательно, – возражает Банни. – Это так мучительно, потому что большинство из нас переживает свои провалы за закрытыми дверями. А когда ты пишешь пьесы, все это происходит в открытую, на сцене. Но здесь же и открываются своего рода возможности. “На миру и смерть красна”. Все видят твое падение, зато потом все могут увидеть, как ты встаешь. Нет ничего лучше достойного возвращения.

– А если ты все падаешь, и падаешь, и падаешь? – спрашиваю я, вспоминая статусы Уильяма в Фейсбуке.

– Так не бывает, если ты остаешься верна себе. Рано или поздно ты поднимешься.

Перед нами в очереди всего три человека. Ужасно хочется пить. Почему же так долго? Я слышу, как женщина впереди выговаривает бармену за то, что у него нет водки “Грей Гуз”, и замираю. Какой-то знакомый голос. Когда женщина спрашивает, есть ли у них пиво “Грюнер Вельтлинер”, а бармен предлагает ей шардоне, я узнаю ее и чуть не вскрикиваю. Это миссис Норман, мать-наркоманка.

Первый порыв – убежать и спрятаться, но потом я думаю: а чего мне скрываться? Я не сделала ничего дурного. “Держи спину прямо, Элис”, – звучит у меня в голове отцовский голос. Моя сутулость становится особенно заметной, когда я нервничаю.

– “Саттер Крик”, можешь себе представить? – возмущается миссис Норман, отходя от стойки. Ее взгляд падает на меня.

Выпрямив спину, я отвечаю ей полуулыбкой и кивком.

– Ой, здравствуйте, – сладко щебечет она. – Дорогой, смотри – учительница дра-а-амы из школы, где учится Кариса.

Мистер Норман оказывается примерно на голову ниже своей жены.

Он протягивает мне руку и нервно представляется:

– Чет Норман.

– Элис Бакл, – говорю я и быстро представляю Банни, Джека и Уильяма. Выхожу из очереди, чтобы поговорить.

– Мне очень жаль, что я пропустил “Паутину Шарлотты”. Я слышал, что спектакль удался, – говорит мистер Норман.

– Э-э, пожалуй, да, – говорю я, стараясь не морщиться. Я до сих пор считаю эту постановку своим провалом.

– Часто ходите в театр? – спрашивает миссис Норман.