Жена дитя
Шрифт:
Она была не настолько ребенком, чтобы надеяться, что он об этом забудет. И больше всего опасалась, что ее заставят исповедаться.
Час после завтрака она провела в лихорадочной деятельности. Смотрела, как уходят джентльмены с ружьями в руках, в сопровождении собак. Она надеялась, что отец пойдет с ними.
Но он не пошел; и она начала тревожиться еще больше, узнав, что он намерен остаться дома.
Сабина узнала об этом от его лакея.
И Бланш почти испытала облегчения, когда к ней подошел слуга и с поклоном
При этом приглашении она побледнела. Не могла сдержать чувства, даже в присутствии слуги.
Но слуга больше ничего не объяснил; и, получив ее гордый кивок, удалилася, а она пошла за ним в направлении библиотеки.
Сердце ее упало, когда она вошла. Она увидела, что отец один, и судя по его серьезному виду поняла, что ей предстоит тяжелое испытание.
Странное выражение было на лице сэра Джорджа. Она ожидала увидеть гнев. Его не было. Не было даже строгости. Отец смотрел на нее печально.
И та же нотка печали прозвучала в его голосе, когда он обратился к ней.
– Садись, дитя мое, – были его первые слова. Он указал на диван.
Она послушно села, ничего не сказав в ответ.
Диван оказался очень кстати. Она чувствовала себя такой раздавленной, что не могла бы стоять.
Последовала тяжелая пауза, пока сэр Джордж не заговорил снова. Молчание и ему казалось тяжелым. Он боролься с болезненными мыслями.
– Дочь моя, – сказал он, делая усилие, чтобы подавить свои чувства. – я думаю, мне не нужно объяснять тебе, почему я тебя пригласил?
Отец помолчал, но не в ожидании ответа. Ответ был ему не нужен. Он только пытался выиграть время.
Девочка сидела молча, пригнувшись, обхватив руками колени, опустив голову.
– Мне не нужно говорить тебе, – продолжал сэр Джордж, – и о том, что я слышал твой разговор с этим…
Снова пауза, как будто ему не хотелось произносить имя.
– С этим чужаком, который проник ко мне в дом, как вор и разбойник.
Сидевшая перед ним девушка едва заметно вздрогнула, щеки ее вспыхнули, дрожь пробежала по телу.
Она ничего не ответила, хотя было ясно, что слова отца причинили ей боль.
– Не знаю, о чем вы говорили раньше. Достаточно того, что я слышал вчера вечером – достаточно, чтобы разбить мне сердце.
– О, папа!
– Это правда, дитя мое!
– Да, Бланш; ты была для меня тем же, чем была твоя мать: единственным в мире существом, которое мне не безразлично и которому я не безразличен. И когда я узнал… когда понял, что все мои ожидания не оправдываются… я не мог поверить!
Грудь девочки судорожно поднималась и опускалась, крупные слезы потекли по щекам, как дождь, падающий с голубого неба.
– Отец, прости меня! Прости! – произнесла она наконец – и речь ее прерывалась судорожными рыданиями.
– Скажи мне, – продолжал он, не обращая внимания на ее страстную мольбу. – Я кое-что
– После чего, папа?
– После того, как рассталась с ним снаружи, под деревом?
– Нет, папа, не говорила.
– Но ты писала ему?
Щеки Бланш Вернон, снова побледневшие, неожиданно вспыхнули алым. Краска поднялась почти до самых голубых глаз, в которых блестели слезы.
Сначала это была краска негодования. Теперь – краска стыда. То, что отец слышал и видел под кедром, было грехом, но она не считала себя за него ответственной. Она только следовала своему невинному сердцу, побежденному благороднейшей страстью.
Но потом она совершила поступок, который могла контролировать. Она понимала, что ослушалась отца, а для нее это было все равно, что совершить преступление. И она не пыталась отпираться. Колебалась только потому, что вопрос застал ее врасплох.
– Ты написала ему записку? – спросил отец, слегка изменив вопрос.
– Да.
– Я не стану спрашивать, что в ней. Судя по твоей искренности, дитя мое, я уверен, что ты бы мне сказала. Прошу только обещать, что ты больше никогда не будешь ему писать.
– Ах, папа!
– Ни писать к нему, ни видеть его!
– О, папа!
– На этом я настаиваю. Но не властью, которую имею над тобой. Я в нее не верю. Прошу тебя об этом как об одолжении. Прошу на коленях, как твой отец, как твой лучший друг. Дитя мое, я хорошо знаю твою честность; если ты дашь обещание, то сдержишь его. Обещай мне, что ты никогда не будешь ему писать и не увидишь его!
Снова девушка конвульсивно вздрогнула. Ее отец – ее собственный гордый отец у ее ног в роли просителя! Неудивительно, что она заплакала.
Плакала она от мысли, что одно ее слово, одно-единственное слово отрежет ее от человека, которого она любит, от человека, который спас ей жизнь только для того, чтобы сделать несчастной!
Неудивительно, что она колебалась. Неудивительно, что сердце ее разрывалось между долгом и любовью, между отцом и возлюбленным!
– Дорогое, дорогое дитя! – убеждал отец тоном умоляющим и нежным. – Обещай, что ты никогда с ним не встретишься – без моего разрешения.
Неужели этот тон заставил ее решиться? Или какая-то смутная надежда, которая скрывалась в заключительных словах?
Так это или нет, но она дала обещание, хотя при этом сердце ее словно разорвалось надвое.
Глава LXV
Шпионы
Дружба Кошута и капитана Мейнарда была необычной. Она возникла не в результате случайного знакомства, но в обстоятельствах, которые вызывали взаимное уважение и восхищение.
В Мейнарде знаменитый венгр увидел человека, похожего на себя, – душой и сердцем преданного делу свободы.