Жиголо
Шрифт:
Впрочем, о дурном не хотелось думать, вышагивая в праздничном ситцевом денечке. Не уродилась ещё такая вселенская геморроидальная гадина, способная уничтожить этот вечный праздник жизни!
Мои восторженные чувства полностью разделяли жители деревни Луговая и члены садово-огородного товарищества "Автомобилист".
На центральной площади имени В.И.Ленина гуляла свадьба - гуляла под разбитную песенку: "Ой-ей-ей! А я несчастная девчонка! Ой-ей-ей! Я замуж вышла без любви. Ой-ей-ей! Я завела себе миленочка. Ой-ей-ей! А грозный муж меня бранит. Ой-ей-ей!". Столы были накрыты под открытым небом, на них артиллерийскими
Создавалось впечатление, что на площади сбилось все народонаселение колдовского края. Конечно же, чуть ли не во главе стола находились дед Матвей и Ван Ваныч, последний был в состоянии табурета, на котором сидел, и говорить с ним не имело смысла. А Матвеич держался молодцом и, приметив меня, посчитал нужным сообщить:
– Председательска дочка Танька-рыжая выходить за Леню Ткаченко. Во образины, у смысле красавьцы!
– И заорал, открыв во всю ширь незлобиво-беззубую пасть.
– Горька-а-а!
Невеста в белом и жених в черном поднялись из-за стола и, хлопнув по стакану водки, впились устами друг в друга, точно вампиры.
Дочь председателя садово-огородного общества была огненно-рыжей стервозой и не давала жизни многим членам "Автомобилиста", в том смысле, что подменяла собой папу, то есть брала его обязанности на себя. Папа же только пил горькую, крякал не к месту и бухал печать на бумаги, которые родная кровинушка ему подкладывала. Чтобы взять в жены такую невозможную персону, надо было обладать определенным мужеством и характером. Леня Ткаченко трудился киномехаником в клубе и слыл известным бабником, оборудовав аппаратную лежаком, на котором проелозила ни одна жопастенькая молодуха Луговой и её мелиоративных прелестных окрестностей. Возможно, дочь председателя испытала в кинобудке с разъемом ног необыкновенный подъем души и решила забрать в личное пользование непутевого добытчика счастья. Во всяком случае, молодые выглядели счастливо, равно, как и все остальные гости на этой пыльной чумовой и веселой свадьбе.
Многие, меня признающие, требовали, чтобы я присоединился к народному торжеству. И я бы с радостью это смастерил, хряпнув стакан самовоспламеняющейся жидкости и закусив гвардейским огурчиком, да увы - не мы определяем ход событий...
Я покинул дикую свадьбу, посмеиваясь над тем, что такой иступленный к жизни народец никакими указами не протравишь. Выдюжит, перемеля любую власть - выдюжит, разве что издаст пук от удовольствия своего бытия.
По приходу на родное подворье обнаруживаю драндулетик в полуразобранном состоянии. Юный Кулибин (Степа) с увлечением роется в моторе, а Катенька, сидя на свежем чурбачке, по-старушечьи лущит семечки.
– Так, - говорю, - через два часа, чтобы машинка работала, как часы, а семечки выбросить.
– Щас, - вызывающе плюется сестренка.
– А мать-то где?
– На огороде, - морщится Катенька, - копается.
– Помогла бы, - и чертыхаюсь про себя: что за назидательный тон, сержант, почему, когда зришь глуповатый молодняк, у тебя возникает одно желание: дернуть их за ноги и посадить головой в грядку.
Из огородика появляется мать с ведерком пожелтевших от времени и горя огурцов. Я помогаю ей, перехватив цинковое ведро, напоминающее о недавних
– Как дела?
– спрашивают меня.
– Нормально, - отвечаю.
– А почему не гуляем на свадьбе?
– А-а-а, - отмахивает.
– Собачья свадьба.
– Что так?
Мать накрывает на стол, чтобы покормить меня, и поносит последними словами Таньку-рыжую, которая месяц водила её за нос, а бумагу нужную на прибавочные 0,1 га так и не дала. Надо было подмазать, смеюсь я. Так подмазывала, обижается, утыкая руки в бока, так прорва она необыкновенная, Танюха-то: у этого взяла, и у этого взяла, и у того взяла...
Я ем наваристый горячий борщ и, слушая мать, отвлекаюсь мыслью, что каждый из нас живет в придуманном мирке своих забот и проблем. И занят настолько собой, что окружающий мир представляется лишь несуразной помехой. Способна ли мать хотя бы на мгновение представить, что её сын, мирно прихлебывающий борщок, вернулся из другого пространства, где куски человеческого мяса чавкают в цинковом ведре, где пули разбивают фарфоровые виски любимых, где режут друзей, как скот, где неизвестные искрящиеся летательные объекты кромсают людей, где нет никаких законов - один закон на всех: победить во что бы то ни стало.
Закончив обед, благодарю мать и отправляюсь на сеновал - дрыхнуть. Падаю в прошлогоднее сено и забываюсь теплым разморенным сном, дав приказ организму пробудить себя через два часа. И сон мой под защитой дырявой крыши сарая крепок и беззаботен, как у бойца после победного боя.
Я спал, осознавая, что настоящие кровопролитные бои впереди. Никто не будет добровольно уступать плацдарм, с которого удобно вести общее наступление по всему фронту. Господин Шокин и его супруга с песцовой шубой и глуповатый МИ-8 в небе - анекдотический эпизод. Мой авангард ещё не вступал с противником в настоящее сражение. Может, поэтому тешил себя иллюзией на грядущую викторию.
Проснулся, когда из-за дальнего лесочка потянулись кроткие тени нового вечера. К моему удовольствию, ралли-драндулетик находился в походном состоянии. Степа Кулибин шмыгал шнобелем и был горд перед моей младшенькой, которая прекратила лузгать проклятые семечки и теперь громко хрустела наливным яблочком.
– Из Луговой ни шагу, - предупредил на всякий случай.
– А почему-у-у?!
– заныла Катенька.
– Тут скушна-а-а!
– Тут весело, - и протянул ассигнацию в 50 у.е.
– Купи корову, пошутил.
– Гы, - сказала сестренка, вдохновляясь кредиткой.
– Куплю поросенка.
На этом мой набег в аграрный края завершился. Я сел в отремонтированный автомобильчик и покатил по столбовой дороге в столицу, которая с нетерпением ждала меня, как небезызвестная стервятная Горгона поджидала древнегреческого героя, чтобы лютым взглядом своим превратить его в грустный гранитный монумент.
Уже был вечер, когда моя оригинальная машинка подкатила к интенсивно освещенному ДК АЗЛК. У парадного входа чадили те, кому было за тридцать - и далеко за тридцать: редкие нарумяненные старички и дамы, изношенные, как дореволюционные пальто. Я прорвался через их нафталиновые ряды, стараясь не думать, что лет через сто тоже буду клеить милую бабулю на протезах для медового минета.