Жиголо

Валяев Сергей

Мы тяпнули первую, потом вторую и закусили куропатками в собственном соку. Я чувствовал, как обретаю покой и уверенность. Присутствие старшего боевого товарища влияло благотворно. Из его реплик, пауз и многозначительных взглядов профессия "менхантер" приобретала романтический ореол, правда, не без серьезного денежного обеспечения.

– Детишек кормить надо, - объяснил Александр.
– У меня их двое. Невеста-дочь в Штатах, сын-младенец в Канаде, а я тут... на родных просторах, как ковбой в прериях.

– Дети - это святое, - не был оригинальным

я.

– Своих-то нет?

– Пока нет.

– Будут, - уверенно проговорил менхантер и уточнил: - Если не отстрелят народнохозяйственный комплекс.

Мы посмеялись и подняли новый тост за наш боевой и половой потенциал. Я признался, что хотел ударно трудиться на рынке порока в качестве "жиголо". Уяснив в чем суть профессии, Александр захохотал в голос от радости, что познакомился с таким оригинальным индивидуумом.

– То есть трахать баб, - смеялся, - и ещё бабки получать?

– Вроде того.

– А что? У нас все работы в почете.

– Там своя, так сказать, специфика.

– Специфика понятна: действуешь, как горняк в забое с отбойным молотком. Тра-та-та-та - за д`обычью счастья!

Я согласился, но уточнил, что события складываются так, что перспективный горняк в моем лице действительно может потерять свой отбойный молоток. И без частностей излагаю проблему, возникшую передо мной проблему тайны гибели любимых моих людей и скандальной журналистки.

– Ясно, что дело темное, - мрачнеет лицом Александр Стахов.
– Вот в каком кишмишном говне ковыряемся, брат.
– И предлагает.
– Если надо, помогу делом.

– Лучше словом, - смеюсь я.

Узнав, кто именно нужен для решения моих местных проблем, менхантер неожиданно рукоплещет:

– Вилли, давай, чисто, конкретно!

На эстраду с кабацким прискоком вымахивает потертый гражданин с хитроватым лицом одессита, которого не проведешь на мякине. Его черные волосы в бриллиантине, усы топорщатся в стороны, пестрая бабочка на вые летит, театральный костюмчик переливается фиолетовыми искорками, голос с характерным акцентом эмигранта:

– Дорогие друзья! Я рад через двадцать лет возвернуться на родину - в Россию! Все изменилось, но не изменились мы - мы вечные! Мы счастливые! Мы - это мы!..
– И захрипела фонограмма веселенькой песенки об эмигранте в городе Нью-Йорке: "Небоскребы-небоскребы, а я маленький такой! То мне страшно, то мне грустно, то теряю свой покой!".

Я понял, что надо расслабиться и получать удовольствие. Учись у старшего товарища, сержант. Думаю, у "охотника на людей" дистанция между состоянием покоя и взрывом бешеной энергии минимальна. Кажется, он полностью поглощен эстрадным номером любимца публики, да, думаю, это не совсем так. И не ошибаюсь. После выступления популярного шонсона мы возвращаемся к проблеме.

– Дима, это дело пахнет фекалиями, - предупреждает менхантер.
– И фекалии эти принадлежат неприкасаемым.
– Погрозил пальцем.
– Ты понял о ком речь?

– Догадываюсь.

–

Молодец, - смеется.
– Умный пацан.

– И что?

– Ничего. Неприкасаемые, как и дети, это святое.

Я пожимаю плечами: иногда и любимых чадов наказывать надо ремешком, чтобы умнели с большим энтузиазмом. Мой собеседник вздыхает: есть резон в моих словах, да ждут меня не детские забавы.

– Я предупредил, - говорит Александр и на салфетки царапает адрес. Вот тут наша Шокиня трубит. Со своим любовничком - некто Волошко Ильей Станиславовичем. Ничего это Ф.И.О. не говорит?

– Ничего не говорит - мне.

– Счастливый ты, Дима, - смеется менхантер и объясняет, что данный сучий молодняк есть сын очень уважаемого человека в светском обществе, который близко завивается у тела Царя-свет-батюшки.
– На дружеской ноге с Танечкой, Валечкой, Ромочкой, Боречкой и прочими абрамовичами.

– И что?
– не понимаю.

– А это опасно для жизни. Как говорится, не наезжай на сына - папа убьет.

– У меня есть калошки резиновые, - говорю я.

– Калошками против Волошко, - задумывается Александр.
– А почему бы и нет? И они, небожители, под Богом ходят.

Запомнив адрес на Тверской, растираю салфеточку до ничтожной ветхости и задаю вопрос о том, почему "охотник на людей" не торопится сообщить о местонахождение блудного сына страдающему отцу.

– А куда торопится, - пожимает плечами Александр.
– Папа щелкнул десять кусков зелени. Их же надо отработать, брат? Вот я и работаю, наполнил рюмки водкой из графинчика.
– Я Вольдемарчика за сутки сыскал. Ребята конторские, конечно, помогли. Теперь товар вылеживается. Ты, кстати, его не повреди, - попросил.
– Если очень надо, по морде дай, а так... поднял рюмку.
– Убогих мочить мы не будем, Дима, так, - чокнулся своей рюмкой о мою, - даже в сортире. Ну за нас!

И мы выпили на посошок. На эстраду вновь искрящимся бесом прыгнул эмигрант, неведомо зачем возвернувшийся из заграничного парадиза, и с помощью фонограммы запел песенку: "Люська, что ж ты, сука, на простынках белых ночью мне клялася в искренней любви..."

Я понял, что мне пора отдуплетиться из этого славного местечка. Что и делаю: вытаскиваю из-под столика спортивную сумку и раскланиваюсь с мужественно-сентиментальным охотником на крупного рогатого скота, обитающего в загоне кремлевского пастбища. Мы договариваемся, что в случае крайней необходимости, я его потревожу.

– Готов даже задарма гидре мозг расквасить, - сказал менхантер.
– Но помни против нас... гидра. Срубил голову, тут же прорастает другая. Без заклинаний не обойтись.
– Неожиданно поинтересовался с хмельным подозрением: - Крещенный?

– Крещенный.

– Тогда с Богом - в бой!

Я бы посмеялся, да чувствовал, что охотник за скальпелями глубоко прав: гидра властолюбивого блуда расползается по стране, размножаясь в геометрической прогрессии. И надо что-то делать? Что?