Живым не брать
Шрифт:
Федотыч распеленал птицу и подкинул её вверх. Сокол взмахнул крыльями, стремительно взлетел и унесся вдаль. За ним последовали ещё три птицы, томившихся в корзине. Рогоза яростно растоптал плетенку и отшвырнул её остатки пинком.
— Все ясно, — сказал Гусь, подтолкнув ногой в бок одного из браконьеров. — Теперь остается решить, что с вами делать. Как ты думаешь, сержант?
Гусь сознательно не называл фамилий.
— А чо решать? — Рогоза по лицу прапорщика уже понял, какой ответ тому должен понравиться. — Урыть их тут и всего делов.
— Верная
— Вооруженное нападение на армейский патруль. Разве этого мало?
— Правильно мыслишь, сынок. — Гусь был доволен. — Только нужно приговор сформулировать так: «не спровоцированное вооруженное нападение на военный патруль в зоне чрезвычайного положения». И поставим на этом точку.
Федотыч, привалившись спиной к вековой сосне, прятал улыбку в усы: ну, Гусь! Прапорщик поставил ногу на задницу браконьера, который лежал с правого края ряда.
— Ты самый строптивый, первым выстрелил в нас, с тебя и начнем.
— Товарищи, — браконьер встал на колени. — Вы шутите?
— Ага, — сказал Гусь мрачно и стволом автомата приподнял браконьеру подбородок. — А ты, когда стрелял, тоже шутил? Думал, тебя простят?
— Товарищи… — голос мужика дрогнул. — Не надо…
— Ты ещё добавь: «я больше не буду».
Голос Гуся явно накалялся, и даже Федотыч теперь не мог понять играет его друг или на самом деле заводится. Последнее ничего хорошего не сулило.
Стараясь понять, что происходит, Федотыч пристально поглядел на Гуся. Тот угадал невысказанный вслух вопрос и едва заметно подморгнул приятелю: мол, все в порядке, не бойся. И тогда, несколько успокоившись, Федотыч предложил:
— Леня, может, все же отпустим их?
— Ты тоже туда, гуманист? Тебя они чуть не убили. Кто из них — не мне разбираться. По-хорошему это должно было сделать следствие. Но у меня чрезвычайные полномочия по борьбе с бандитизмом. В конце концов, кто-то должен учить людей порядку?
— Нет, — сказал Караваев, вступая игру, — пусть живут.
— Смотрите, можете отпускать. Но я от вас отойду. — Гусь говорил голосом униженного товарищами человека. — Глаза б мои не видели этот бардак. Учти, если бы не мое к тебе уважение, Федотыч, я бы их уже давно расхлопал. Так что весь грех теперь лежит на тебе.
Гусь закинул автомат за плечо и отошел в сторону. Сержанты продолжали держать браконьеров под прицелом. Федотыч взял один из трех карабинов, лежавших под комлем кедра, разрядил его и протянул браконьеру в армейской камуфляжной куртке.
— Встань и разбей.
— Вы что?! Такие деньги. Кто за него мне заплатит?
Гусь шагнул вперед.
— Я что вам говорил? Все же проще их всех занести в расход. — Он сдернул автомат с плеча. — А карабины я сам сломаю.
— Погоди, — остановил его Федотыч успокаивающим жестом. — Человек не знает, что оружие у задержанных браконьеров конфискуется. Я даю ему возможность самому решать — разбить карабин или его
— А! — подбадривая себя диким криком, браконьер схватил оружие за ствол, и щечкой приклада и ударил по дереву, возле которого стоял. Цевье лопнуло, отлетело в сторону.
— Теперь ты, — Федотыч протянул следующий карабин самому молодому из кампании. — Видел, как это делается?..
Возня с браконьерами задержала группу на четыре часа. Еще полчаса ушло на то, чтобы подзаправиться. Потом они шли три часа без передышек. Первым сдал Гусь: судорога свела ему ногу.
— Федотыч, — Гусь присел на камень и стал растирать правую голень, — ты случаем не Сусанин? Заведешь нас в дебри и с концами…
— Испугался? — Федотыч ударил ботинком по гальке, лежавшей на склоне, и та покатилась вниз, увлекая за собой другие. — Я такой, Леня. А вы, орлы? — он повернулся к сержантам. — Тоже выдохлись?
— Не-ка, нам никак нельзя, — сказал Гмыза бодрым голосом и скромно потупил глаза. — Иначе нас товарищ прапорщик загонит, куда Макар телят не гонял. Он у нас тоже такой.
Гусь понял иронию, которую вложил в свои слова Гмыза и, если бы это происходило в гарнизоне, наверняка, пошел на резкость, оборвал, осадил солдата («ишь, гавно такая»), но сейчас он смотрел на ребят иными глазами. Потому сказал укоризненно с той же долей иронии, что и сержант:
— Ладно, друг Гмыза, я тебе это припомню. Кормишь вас, бережешь, не спишь по ночам…
— Вы же спите, — ввязался в разговор Рогоза.
— Ты что, за мной следишь? Может я просто лежу с закрытыми глазами. И думаю о вашем благополучии.
— Не, — снова возразил Рогоза. — Прошлую ночь вы храпели, как трактор.
Гусь кончил растирать ногу и встал.
— Вот, Федотыч, жди от них благодарности. Ради вас, раздолбаи, я себя не щажу, а вы… — В чем именно упрекал Гусь сержантов, каждый из них должен был догадаться сам. — Ладно, пошли дальше.
Ночевали они в узкой расселине между скал, которая хорошо укрывала от ветра. Чтобы поддерживать всю ночь огонь костра, всем пришлось хорошо потрудиться. До самой темноты они собирали сучья, которых в редколесье оказалось не так уж много. Потом срубили две сухие сосенки и нарубили из них полешек. Зато до утра, хотя на скалы лег иней, в их убежище сохранялось какое-то подобие тепла.
С утра ещё два часа они двигались с увала на увал, приближаясь к перевалу через главное препятствие, стоявшее на их пути — через хребет Урман. Седловину, к которой они стремились, можно было разглядеть издали. Ее образовало могучее тектоническое давление, надвигавшее друг на друга огромные базальтовые глыбы двух сопок. Но силы земли в какой-то момент иссякли, и между крутых стен остался узкий проход. Потом время усилиями солнца, ветров, дождей и морозов выгладило откосы, зализало их и сделало щель похожей на седло, к перегибу которого с востока тянулся глубокий желоб с гладкими бортами и дном, вылизанными ливневыми потоками.