Живым не брать
Шрифт:
— Поднимаемся здесь, — сказал Федотыч. — Главное не навернуться — камень скользкий.
— Пройдем, — пообещал Гусь и повернулся к сержантам. — Кто попробует упасть — вломлю на всю катушку.
— Гавно такая, — добавил Рогоза, открыто глядя в глаза прапорщику.
— Вот именно, — согласился тот. — Пошли.
Они были в метрах в двухстах от седловины, когда на землю набежала тень.
Гусь поднял глаза. Черная туча, выползавшая из-за гребня, закрыла солнце. И сразу в лицо задул ветер. Сперва он был легким и пробегал над горами осторожно, будто искал дорогу. Зашумели кроны
Плотные серые тучи, которые за собой с подвыванием тащил свирепый ветер вершин, несли в тугих клубах струи дождя. Воздух быстро похолодел, будто где-то рядом открылись двери огромного ледника, и наружу вырвалось дыхание зимы. За хребтом шибанула искра молнии, и все вокруг осветилось мертвенно-синим светом электросварки.
— Быстрей, мужики! — прикрикнул Федотыч. — Шуруй, шуруй ногами!
— Успеем, — возразил Гмыза, который по его виду уже и без того в немалой мере устал.
— Я те успею! — Федотыч был в тревоге. — Сейчас сюда рванется поток.
И в самом деле, вскоре им под ноги хлынула вода. Идти сразу стало труднее. Казалось, что в горах прорвалась плотина, и вода текла по склонам, смывая с них все, что плохо лежало — сломанные ветки, сухую листву, мелкие камни.
Только теперь Гусь понял, что голая полоса земли, тянувшаяся вверх по склону, по которой они долгое время шли, и которую он принял за дорогу, на самом деле была ложем потока, скатывавшегося в низину после дождей. Оттого-то здесь и не было грунта — его давно смыло, потому вода неслась по плитам доломита, выстилавших склон.
— Вперед! Вперед! — поторапливал Федотыч. — Надо выйти на водораздел. Быстрее!
Чем выше они поднимались, тем слабее становился напор воды, устремлявшийся им под ноги. Зато внизу потоки бушевали, что было сил. Оттуда, из лощины, доносился грохот двигавшихся камней, бурление струй, ломавшихся и падавших в воду деревьев.
Когда до гребня оставалось немного, Федотыч остановился и ладонью сгреб с лица воду.
— Все, оторвались. Можно передохнуть.
Скажи такое горожанин, попавший под дождь на улице и не имеющий возможности найти укрытие, его бы сочли ненормальным. Подсохнуть или переждать дождь, промокший насквозь житель города, старается под крышей. Но в горах, в тайге, где самое густое дерево в ливень не подарит сухости, а ноги дрожат, и дыхание перехватывает от усталости, отдохнуть можно и под дождем.
Гроза уходила на восток. Молнии сверкали где-то вдали и оттуда доносились обвальные удары грома.
Погода ломалась на их глазах. Едва край висевших над хребтом туч уполз в сторону, теряя в скалах серые обрывки тумана, с запада в промытый до блеска мир хлынуло солнце. И сразу стало жарко. Камни, ещё не потерявшие влажного блеска, начали нагреваться и курились паром. Даль подрагивала в зыбком мареве.
— Ребята, — сказал Федотыч, — дальше пойдете одни. Вон, видите блеск? Это река.
— Может пойдешь с нами? — спросил Гусь.
Федотыч пальцами обеих рук распушил бороду, чтобы быстрее сохла.
— Не, мужики, не могу. Как говорят, рад бы в рай, да грехи не пускают. Вы уж сами…
На четвертый день пути, по расчетам Макса и судя по топокарте, в которую он часто заглядывал, до выхода в долину Аркуна оставалось совсем немного. Но голод и усталость, накопившиеся за последнее время, давали о себе знать. Несмотря на изнеможение, он плохо спал, часто просыпался и лежал в темноте, подрагивая от холода. В голову приходили тревожные мысли о том, что все его предприятие обречено на провал и лучше его было не затевать.
Рассвет наползал медленно, лениво. В просветах между деревьями высвечивалось небо, чистое, голубое, но это не особенно радовало. Голод подсасывал под ложечкой, в пустых кишках бродили газы, и низ живота временами пропарывала острая резь.
Макс подхватил мешок, но он показался ему более тяжелым, нежели вчера.
— Зараза! — прошипел он, ругая в первую очередь самого себя. И в самом деле, на кой надо было ему прихватывать эти три кисета с мелочью. Что теперь с ними делать? Сколько можно таскать железо с собой?
Макс опустил сидорок на землю, распустил завязку и вытащил наружу кулек с двухрублевиками. Хотел вынуть и второй, но передумал. Остальные два кисета с пятерками он решил не оставлять.
Бросить мешок с мелочью там, где ночевал, у него не хватило сил. Как-никак это были деньги, которые он добыл с таким риском, потом тащил на себе километров тридцать. Хотя ждать появления в этих местах людей, которые ищут украденные деньги, не приходилось, оставлять добычу на открытом месте, или даже малую её часть было жалко.
Макс опустился на корточки, ножом вырыл под корнями лиственницы ямку, втоптал в неё мешочек с монетами, засыпал сверху землей и хвоей. Потом ножом сделал затес на стволе дерева. Он был уверен, что никогда не вернется в эти места, а если и вернется, то, вряд ли сумеет в тайге отыскать нужное дерево, но спрятанная добыча успокаивала его: лучше все пусть пропадет, чем достанется другим на халяву.
К полудню Макс вышел к речушке, которая преградила ему дорогу. Он сверился с картой и обрадовано вздохнул. Синяя тонкая жилка, пересекавшая зеленый массив лесов, тянулась на запад к Аркуну. До него оставалось совсем немного — километров двадцать.
Солнце клонилось к закату. Далекие облака снизу казались розовыми. Кое-где лучи пронизывали их насквозь и вверх поднимались прямые столбы света. Речушка, умиротворившая нрав, после того как спала дождевая вода, ворчливо бурлила на перекатах.
Тропа, которую скорее всего натоптали звери, тянулась вдоль потока, повторяя его изгибы. В темных заводях с высокого берега можно было разглядеть, как мелькают быстрые тени хариусов. Но о том, чтобы взять их без удочки или сетки-накидки не стоило даже мечтать.